– Вернер, ладно, допустим, все это правильно, но просто так, по-человечески, ты меня понимаешь?
Но упертого немца было не своротить.
– Володя, я понимаю все, кроме одного – как ты получил эту работу?
Вскоре в наших трудах наступил перерыв. Дон Педро то ли перебрал нектара, то ли не рассчитал силы, но только скрутил его припадок с судорогой, а после он радикально и, видимо, надолго отключился. Его унесли, ангел-хранитель сокрушенно покачал головой и до особого распоряжения распустил нас по домам.
Я доплелся до своей конуры и уснул мертвым сном. Как сказал поэт, «странное готовилось ему пробуждение».
Что-то было не так. Я заворочался, замычал, и, наконец, открыл глаза. Комната менялась с поразительной быстротой. Потолок уплыл вверх и выгнулся сводом, словно в той камере у Михаила; за потолком вытянулось и окно, сделавшись стрельчатым, да еще отрастив колонну посередине, и в него заглянули звезды – значит, была ночь – а стены раздвинулись, прибавив, наверное, метров тридцать площади.
Я сразу сообразил, что эти перемены не к добру. Точно. Вошли сразу два ангела, и с ними еще какой-то субъект – возраста загадочного, лысый, бородка клинышком, в белой рясе, и весь просто светится от счастья.
– Оставьте это помещение, – с порога объявил мне один из ангелов. – Теперь здесь будет жить брат Диего.
У меня во рту пересохло.
– А со мной как? Куда?
– На этот счет распоряжений не поступало, – ответил ангел ледяным тоном.
Я все никак не мог поверить.
– Подождите, так нельзя, у меня работа, как же я буду…
– Вы временно освобождены от ваших обязанностей. Поторопитесь.
Мне стало дурно. Что же, опять на мороз? Тут не без скотины Вернера… Я бросился к лысому.
– Слушай, брат Диего, это моя комната, получается, ты меня на улицу выставляешь. Тут понимаешь как, они меня сейчас же за ворота выкинут, закон здесь такой, а там стужа страшнейшая, зима уже, я там не протяну. Слушай, брат, попроси, а? Пусть мне тут хоть раскладушку поставят, или, уж Бог с ней, одеяло на полу постелют, я парень спокойный, уживемся, я все делать буду, выручай, брат…
Диего засиял еще более умильной улыбкой и заговорил нараспев:
– Сочувствую, брат, горестям твоим, но возрадуйся тому, что можешь пострадать во имя веры нашей святой, и не ропщи, а молись, молись, и увидишь, что милосердие господне безгранично.
Я, на свою беду, начал озверевать:
– Оставь Его милосердие, у своего спроси! Что же ты, сволочь, человека в открытый космос замерзать выгоняешь?
Он опять мне улыбнулся улыбкой слегка утомленного олимпийского медведя и повернулся к ангелам:
– Время молитвы…
Стало ясно, что меня замечать он больше не желает. И я не выдержал. Знаю, что был неправ. Знаю, что так нельзя. Но нагорело на душе. Тут и Иннокентий, и Михаил, и эта паскуда Вернер… короче, развернул я этого преподобного обратно к себе, и что было сил заехал по улыбчивой его морде. Не пожалев руки. С чувством и переносом центра тяжести.
И складно так вышло. Сандалии его, помню, остались стоять на полу, а сам он воспарил, перелетел через мой топчан и там приземлился с кошачьим мявом.
Что было дальше, представить нетрудно. Шелест, ангельское дуновение, и пожаловало Небесное Воинство. Тут уж они взялись за дело по-серьезному. Во первых строках они вышвырнули меня на улицу. Дверь, как вы, может быть, помните, была прямо против райской стены, чуть не в трех метрах, а силища у них кошмарная, так что хрястнулся я – не приведи Боже, и по стене этой не то что сполз, а просто-таки стек. Дух из меня вышибло начисто – воздух со свистом выходит и выходит, а вдохнуть не могу. Они подоспели, подняли, и один двинул куда-то под ребра, а второй – но спине и, по-моему, обеими руками сразу. На этом мои связные воспоминания кончаются, и дальше все как-то смутно. Вроде бы меня традиционным маршрутом проволокли до ворот, и после хорошего пинка я провалился в облака, не взвидя света.
Когда пришел в себя, не знаю, но очнулся уже простуженный, и начались великие муки – раздирает кашель, а кашлять-то и нельзя, потому что болью везде отдает нестерпимой. Знатно они меня приложили. Если у человеческой души есть ребра, то пару они мне точно сломали, и с ногой, в тазобедренном суставе, тоже неприятность вышла – и по сию пору носок наружу не разворачивается. Остальное, правда, потом поджило.
Отлеживался я не меньше месяца, и как почувствовал, что могу ходить, так из берлоги своей облачной вылез, и как был, полуживой, побрел подальше от Райских Врат куда глаза глядят, по космическим высям.
Планы у меня были самые неопределенные. Предполагал я, если еще в солнечной системе нахожусь, дойти до Меркурия – из школьного курса астрономии я помнил, что жара там несусветная и, значит, можно согреться. Позже мне пришло в голову, что есть еще Венера – там как будто бы тоже тепло, а климат получше, чем на Меркурии. Да если на то пошло, думал я, и на Землю можно завернуть, скажем, на Гавайи, подучить английский, авось подвернется что-нибудь, поработаю призраком…