Он заметил, как Зоя стояла вдалеке, наблюдая за ним и Вадимом, её глаза не отрывались от его движений. Это было странно, потому что в прошлые дни она даже не смотрела в его сторону. И вот теперь её взгляд был всё чаще, словно она наблюдала за каждым его шагом. Глитч пытался не обращать на неё внимания, но этот момент его насторожил. Сложно было не заметить, что она всё чаще появляется в его поле зрения.
Когда фильтры были установлены и задача выполнена, Глитч направился обратно в своё временное жилище. Он уже привык к тому, что его дни проходили в постоянной работе, в каком-то подвешенном состоянии. Но каждый вечер, когда все вокруг затихали, он начинал задавать себе вопросы.
Тот вечер не был исключением. Глитч сидел на жестком металлическом ложе, вглядываясь в тусклый свет лампы, которая тускло освещала его пространство. Он был один, как всегда. Мысли бурлили в его голове, но они становились все более запутанными.
Что они видят в этом мире? — спрашивал себя Глитч. Почему все продолжают бороться? Всё, что у них есть — это обломки. Это же не жизнь, это просто существование. Но они не сдаются… Они не сдаются. Может быть, в этом и есть смысл?
Эти вопросы крутились в голове, и каждый раз перед сном он чувствовал, как грани его восприятия мира начинают изменяться. Всё больше Глитч понимал, что он не просто чужой среди этих людей — он стал частью их борьбы. А, возможно, и их болью.
Наступил новый день. Глитч снова отправился в лагерь, на этот раз выполняя более сложные задания. Он заметил, что в его жизни появляется не только работа, но и странное чувство, что кто-то начинает на него рассчитывать. Зоя больше не избегала его взглядов, а наоборот — иногда она встречалась с ним глазами, задерживалась на несколько секунд дольше, чем нужно. Он чувствовал, что каждый её взгляд — это как ещё один шаг на пути к доверию.
После очередной работы, когда лагерь уже начал погружаться в темные сумерки, Глитч заметил, что Зоя снова где-то поблизости. Она стояла у старого терминала и что-то набирала на клавиатуре, её лицо было сосредоточенным, но что-то в её выражении лица говорило, что она явно не игнорирует его. Он решил подойти.
— Ты всегда здесь, даже когда темно, — сказал Глитч, делая шаг к ней.
Зоя подняла глаза, и в её взгляде было что-то странное. Не агрессия, не настороженность, а как будто какая-то слабая, почти неслышная искорка интереса.
— Я тут не для того, чтобы с тобой разговаривать, Глитч, — её голос был ровным, но всё же с неким напряжением. — Я просто… делаю свою работу. Ты тоже должен делать свою.
Глитч почувствовал, как её слова пронзают его, но он не мог объяснить, почему его это задело. Может быть, её холодность была лишь защитной реакцией, но теперь он понимал, что она больше не просто отстраняется от него, а как-то… наблюдает. В её словах не было резкости, которая была в начале. Это уже был не тот момент, когда она просто отбрасывала его в сторону. Это был момент, когда она давала понять, что он не безразличен. И, может быть, он тоже ей не безразличен.
— Я понял, — сказал Глитч, кивнув. — Я займусь этим.
Тот вечер стал поворотным. Зоя не сказала больше ни слова, но её молчание было не таким отчуждённым, как раньше. Может быть, что-то в их взаимодействии начало меняться.
Поздно ночью, когда Глитч снова лежал в своём контейнере, его мысли вновь обострились. Что я здесь ищу? — думал он. Как я могу стать частью этого мира? Каждый вечер его вопросы становились глубже. И, возможно, однажды он сам сможет найти ответ.
Ночь снова накрыла лагерь. Глитч сидел в своем металлическом убежище, где звуки дождя, стучащего по крыше, стали привычным фоном для его мыслей. Он снова погрузился в те самые вопросы, которые занимали его ум каждую ночь. Они крутятся вокруг него, как теневые фигуры, от которых невозможно избавиться. Иногда он думал, что если бы у него был хоть один правильный ответ, всё было бы проще. Но ответы не приходили, и это ставило его в тупик.
Почему я здесь? — Глитч задавал этот вопрос снова и снова. Каждый раз, когда он пытался найти на него ответ, то лишь обнаруживал, что его мысли становятся всё более запутанными. Он был частью этого лагеря, частью этой борьбы, но ощущение, что он чужой, не покидало его.
Мечтая о том, чтобы найти в себе ясность, он всё-таки каждый день встал и продолжал делать свою работу. Он мог бы отстраниться от этого мира, как раньше отстранялся от людей, но теперь, казалось, этого не было выбора. Он нуждался в этих людях, как и они в нём. Отсутствие этого взаимного вклада сделало бы его невыносимо одиноким, даже в этой хаотичной пустоте.