Лулчо внезапно скончался от инсульта, как это часто бывает с хозяевами постоялых дворов, которые не прочь выпить с посетителями. Бабушка не могла жить одна. И
все-таки ей нелегко было решиться переехать в Пловдив.
Наверное, там, в Панагюриште, ее с огромной силой удерживала могила мужа. Но она согласилась – чтобы люди не оговаривали отца, по ее собственному выражению.
Так или иначе, отец закрыл кофейню и почти на неделю уехал в Панагюриште. Славное это было времечко. Мы целыми днями бултыхались в мелких заводях Марицы.
Однажды, вернувшись домой, я сразу понял, что бабушка здесь. Мать возбужденно сновала по двору и, завидев меня, сказала:
– Иди, иди!.. И не забудь поцеловать ей руку.
Но я забыл, настолько меня поразил бабушкин вид. Я
представлял себе традиционную бабушку – сгорбленную, подслеповатую, с глуповатой беззубой улыбкой. Когда я вошел, она сидела на высокой кровати, едва доставая ногами до пола, и была больше похожа на немолодую девушку, чем на старушку. Даже платочка на ней не было.
Черные как смоль волосы спускались на грудь двумя толстыми косами. А в них – ни одной седой волосинки. Хотя тогда ей было уже около шестидесяти. Бабушка смотрела на меня пристальным немигающим взглядом, в котором не было ни удивления, ни любопытства. Ну и бабушка, да с ней в жмурки играть! Наверное, у меня был очень глупый вид, потому что она улыбнулась, блеснув прекрасными зубами.
– Ты и есть Манол?
– Да...
Но не добавил «бабушка», как полагалось.
– Подойди ко мне!
Я подошел довольно робко – таким пронзительным был ее взгляд. Бабушка протянула красивую руку, положила ее на мою стриженую голову. Казалось, она внимательно ощупывает ее, время от времени надавливая пальцем, – так на базаре проверяют, созрела ли дыня. Осмотр, видимо, ее вполне удовлетворил, в глазах мелькнула доброта и нежность – в первый и в последний раз за всю нашу жизнь в
Пловдиве.
– Ты в меня! – сказала она довольно. – Только в тебе и чувствуется моя косточка!
Я смущенно молчал.
– А почему ты босой?
– Да ведь лето! – удивленно ответил я.
– Ну и что ж, что лето? Ты – внук дедушки Манола, носишь его имя. Негоже тебе босиком бегать.
Так обул я эти проклятые ботинки, чтобы уже больше никогда с ними не расставаться. Но тогда я не думал об этом, а по-прежнему во все глаза рассматривал бабушку.
Почему никто не сказал мне, что я назван в честь деда? За человека не считают!
– Почему ты такая молодая? – внезапно вырвалось у меня.
– Я не молодая, – серьезно ответила бабушка. – Помню все, что было давным-давно, еще с Христовых времен.
Я так никогда и не понял, что она хотела этим сказать.
Может, просто пошутила.
– А ты не ведьма? – как последний дурак спросил я. –
Говорят, только ведьмы не старятся.
Что-то вроде улыбки появилось на ее тонких, но свежих губах. Похоже, она ничуть не обиделась.
– Может, и ведьма. Не думала я об этом покуда... Но, похоже, и вправду ведьма! – Она легонько потянула меня за ухо, маленькое и круглое, как у нее.
Как ни сильно я любил свою странную бабушку, я всегда ее немного побаивался. Даже когда подрос. Мне все казалось, что она, если захочет, может превратиться в кого угодно – в филина, черного козла, даже в прекрасную принцессу. Бабушка приподняла полу черного шелкового платья, под ним показалась жесткая нижняя юбка. Сунула руку в карман, достала монетку.
– Вот, купи себе конфет, – сказала она. – Ну, беги!
Уходя, я заметил в комнате нечто новое. Это был сундук, громадный, гораздо больше самой бабушки. Никогда раньше я не видел такого красивого сундука. Весь окованный разноцветными жестяными полосками, он, казалось, был перенесен сюда прямо из сказок Шахерезады.
Мальчиком я страшно хотел заглянуть в него, узнать, какие тайные сокровища хранит в нем бабушка. И когда подрос, тоже. Бабушка прожила с нами еще пятнадцать лет, но мечте моей так и не суждено было осуществиться. Сундук был разбит, вернее, просто исчез в Софии во время большой ночной бомбежки. Тогда же в развалинах погибла и сама бабушка.
Бабушка жила у себя в комнате тихо и бесшумно, как мышка. Никуда не ходила, почти ничего не ела. За все это время она ни разу не заглянула в церковь, словно все еще сердилась на бога за жестокую смерть деда.
Наверное, так оно и было. А может быть, там, где она родилась, вообще не было церкви.
Только раз в неделю, по пятницам, она ходила в старую турецкую баню. Долго готовилась к этому, чем-то шуршала у себя в комнате, отпирала и запирала сундук. Я ничуть не удивился бы, если бы она вдруг вынула из сундука ковер-самолет и полетела бы на нем к свинцовым куполам бани.