Потом коснулась моего лица кончиками тонких пальцев, встала и, не сказав ни слова, вышла.
Что все это значит? И что это так стягивает лицо? Непроизвольно пощупал – бинт. Голова моя оказалась настолько туго забинтованной, что трудно было открывать рот. Я медленно повернулся туда, откуда шел свет. И перед глазами колыхнулся трепещущий в его отблесках зеленый занавес. Ветви деревьев почти касались чисто промытых окон. Какая-то птица, может, дрозд, уцепившись желтыми лапками за веточку, смотрела мне прямо в глаза. Что могло быть прекраснее? Я жив, солнце светит, вечная зелень планеты готова волной хлынуть на мою кровать. Между листьями сияло великолепное земное солнце. Я и не знал, что его свет так прекрасен – такой живой, такой вечный.
Вот что! Это и есть жизнь, бытие, которое мы изо всех сил стремимся постичь. Свет. Дрозд, соглашаясь, кивнул мне головкой. Я улыбнулся. Большая белая комната, громадное белое окно, высокий белый штатив с системой для переливания крови, на секунду напомнивший мне наказанного гимназиста, понурившего унылую стеклянную голову.
Здорово, школяр! Что стряслось?
В комнату вошел невысокий густобровый человек в халате. Похоже, врач. Присел на стоявший у кровати белый табурет и широко, как мне показалось, неуместно широко улыбнулся. Явно хотел меня подбодрить – причем самым банальным образом.
– Что это я тут делаю? – спросил я.
– Небольшая авария, профессор. На вас налетел троллейбус. Тройка. Ну и крепкая ж у вас голова, честное слово.
Троллейбус до сих пор не вышел на линию – прохожих боится.
Я тут же вспомнил – желтый свет, потом зеленый.
Троллейбуса я, конечно, не видел.
– Сегодня?
– Нет, четыре дня назад.
Значит, целых четыре дня я провел в коматозном состоянии. Только тут я понял, почему вырвался из мрака, как из бездны. Позже я узнал, что мне была сделана трепанация черепа, очень сложная и тяжелая. И чрезвычайно удачная. Но тогда я спросил только:
– Где жена?
– Ушла час назад. . Все это время она просидела возле вас, ни на шаг не отходила.
– Совсем измучилась, – еле слышно прошептала сестра.
Но я услышал – несмотря на плотно забинтованные уши. Сердце сжала тупая боль, ничуть не похожая на ту, что сверлила мою разбитую голову.
– Позовите ее... прошу вас... очень прошу... И поскорей, если можно.
– Да, конечно, – кивнул врач.
Обернувшись к сестре, он произнес несколько слов, которых я не расслышал. Потом снова взглянул на меня.
– Думаю, главная опасность миновала! – сказал он, на этот раз вполне серьезно. – Но, сами понимаете, необходимо быть очень осторожным. Не двигайтесь, не волнуйтесь, ни о чем не тревожьтесь, забудьте об этом несчастном случае. И вы уйдете отсюда возрожденным.
– Понимаю, – сказал я. – Но когда приедет жена?
– Не беспокойтесь, через полчаса будет здесь. Только бы удалось ее разбудить. За эти четыре дня она не спала и четырех часов. Где у вас стоит телефон?
– У меня в кабинете.
– Да, не очень удобно, она может и не услышать звонка.
Ну и сильная все-таки женщина ваша жена, позавидуешь.
– Знаю, знаю... Не охнула, слезинки не уронила.
– Ну, насчет слез вы не совсем правы. – Врач улыбнулся. – Но не думайте о ней, думайте о себе.
Однако я уже почти его не слышал. Меня вдруг охватила приятная расслабленность, жесткая больничная койка словно бы превратилась в лодку, плавно скользящую по глади озера. Счастливый, лежал я на ее дне и смотрел, как по синему небу плывут легкие облака. Погруженный в себя, в это неведомое прежде чувство, я незаметно заснул. А
когда наконец открыл глаза, увидел рядом с собой ее – на том же самом табурете, где раньше сидел врач. Ее облик, такой знакомый и близкий, поразил меня.
– Это ты? – еле слышно проговорил я.
Она ответила бледной улыбкой, в которой чувствовалось огромное облегчение, готовое в любой момент прорваться слезами.
– Как это странно, что я жив. И знаешь, только теперь я понял, что все это время думал о тебе.
– Но ты же был в беспамятстве.