Вместе с ключом я сунул зажигалку в карман. Правые ящики заперты – там он хранит свои самые секретные вещи. Замки, правда, ерундовые. Будь Страхил с нами, он открыл бы их за полминуты. Но зато потом растрепал бы об этом по всему городу.
Телефон прозвонил так внезапно и резко, что я вздрогнул. Я взял трубку.
– Слушаю.
– Это ты, Евгений? – прозвучал слегка приглушенный, но ясный и мелодичный голос.
– Да, это я, мама...
Голос звучит тысячами крохотных, как колибри, колокольчиков.
– Отец дома?
– Ушел на работу.
– Пожалуй, так даже лучше, – ответила она, чуть подумав. – А ты сейчас свободен?
– Свободен, мама...
– Тогда приезжай, пожалуйста, ко мне. .
– Почему ты не в институте? – с тревогой спросил я. –
Ты не больна?
– Нет, нет... У меня отпуск...
– Хорошо, сейчас приеду, – ответил я.
Я положил трубку и глубоко вздохнул. Немного погодя, склонившись, чтобы дать ей поцеловать себя в щеку, я увидел ее блестящие, спокойные и нежные глаза. Исчезло воспоминание о колокольчиках; не осталось ничего, кроме смутной боли, которую я испытываю лишь в этом доме. И
поэтому, как ни люблю я мать, я к ней не хожу. Это чувство живет во мне с той поры, когда она ушла от нас – теперь оно утихло, но затаилось, такое же страшное, как мысль о смерти. Ей этого никогда не понять, быть может, потому, что она не одинока и живет не для себя. И сейчас на ее лице лишь чудесное спокойствие и нежность, – конечно, она меня любит, но не понимает, иначе от ее спокойствия не осталось бы и следа.
Я оглянулся и сел на ближайший стул.
– Нет, не сюда, – сказала она.
– Почему, мама?
– Здесь тебе будет удобнее.
– Хорошо, – сказал я и перебрался на кресло.
Стоя спиной ко мне, она легким движением отодвинула стекло серванта.
– Хочешь рюмочку вишневки?
– Да, хотя... не найдется ли коньячку?
– Хорошо, – сказала она.
От коньяка, конечно, боль станет резче, но зато, быть может, скорее утихнет.
– Ты купила телевизор, мама?
– Да, наконец, – сказала она и впервые улыбнулась.
–Эта рюмка не маловата?
– Маловата, но что поделаешь, – ответил я. – Ты оставь бутылку на столе.
Она испытующе оглядела меня.
– А ты не начал пить?
– Нет, это мне не грозит...
– И не надо, – спокойно сказала она. –Ты пошел в наш род. А у нас никто не пьет, нашим это идет во вред...
– Коньяк болгарский? – спросил я.
– Нет, – ответила она. – Петр привез с ярмарки. .
Петр – ее муж, но она очень редко поминает его при мне. Я налил себе вторую рюмку. На ее лице не отразилось ни протеста, ни сомнения. Она уселась напротив и сложила руки на груди.
– Прежде всего я хочу сказать, зачем я тебя позвала, –
начала она. – Повод, во всяком случае, приятный для тебя. .
Новость оказалась потрясающая. Десять лет тому назад они с моим отцом, каждый по отдельности, застраховались на десять тысяч левов. Согласно условиям полиса, я мог бы получить деньги в случае смерти кого-либо из них. Сейчас, поскольку они пережили оговоренный срок, сумма, естественно, перечислялась на их имя. Но дело было не только в этом.
– Теперь эти деньги и мои и не мои, – сказала она. –
Ведь я предназначала их тебе. . Поэтому я положила их на сберкнижку на твое имя...
Она вынула из ящика стола тоненькую красную книжицу и протянула ее мне. Окончательно растерявшись, я раскрыл ее. Кроме моего имени, там значился вклад на тысячу левов новыми деньгами.
– Это значит, что я, когда захочу, могу брать деньги?
Так?
– Именно так, глупенький, – сказала она и погладила меня по голове, – только не растранжирь их одним махом. .
Тебе уже двадцать лет. . Пора чувствовать себя самостоятельным. . А какая может быть самостоятельность, если на самые пустяковые расходы приходится просить. .
Я призадумался.
– Сказать ему про эти деньги? – смущенно спросил я.
– По-моему, надо, – спокойно ответила она.
– А почему, собственно, надо? – возразил я. – Почему он ничего не сказал мне о своей страховке?
– Ты хочешь спросить, почему и он не отдал тебе деньги? – усмехнулась она. – Это совсем другое дело – ведь он тебя содержит.
– Да, но мог хотя бы сказать, – упорствовал я.
– Будто ты его не знаешь, – сказала она. – Что он молчал, это не важно.. Вот если б он дал тебе хоть часть денег...
Она умолкла и задумалась – как мне показалось, совсем о другом. Я воспользовался моментом и налил себе третью рюмку.