— Ты видишься с Лили? – вдруг спросила она.
Лили была ее падчерица.
– Да, иногда... Почему ты спрашиваешь?
Она явно колебалась, сказать мне или нет.
– С этой девочкой что-то неладное, – озабоченно сказала она. – С некоторых пор ходит сама не своя. . И в университете дела пошли не важно. .
Я тоже призадумался, но в голову мне ничего не приходило.
– Порасспрошу ее, – сказал я наконец. – Хорошо?
– Хорошо, – сказала она. – Но только поделикатней. .
2
Они сидели за своим излюбленным столиком за голубой шторой, у витрины. Когда я подсел к ним, из всех троих на меня посмотрела только Бистра. На миг мне показалось, что ее взгляд, острый и проницательный, пронзил меня, как вращающаяся с бешеной скоростью бормашина. Я не раз поражался ее отнюдь не девичьей способности молниеносно высверливать тебя взглядом, а затем часами ковыряться во взятой пробе.
— Что с тобой? – спросила она с интересом.
— Ничего, Пепи, – равнодушно ответил я.
Но она, конечно, не поверила и еще долго тайком изучала меня из-под приспущенных ресниц. Правда, в кармане у меня лежало двадцать новехоньких пятилевовых банкнот, но неужели это могло как-то отразиться на моем виде?
Внешность у Бистры обманчивая – не девушка, а сущий воробышек – до того она хрупка и миниатюрна. Но лицо у нее энергичное и даже не слишком привлекательное – она похожа на очаровательную маленькую старушку. Иногда она позволяет мне ткнуться носом ей за ухо, и это самое большее, что доступно мне в этом мире.
— Хочешь выпить? – спросил я. – Чего-нибудь хорошего?
— Здесь нет ничего хорошего, – ответила она.
— Но все же...
— Ты раздобыл деньги?
— Нам хватит, – ответил я.
— Украл! – убежденно воскликнула она. – Убил, как
Раскольников, какую-нибудь старуху... Как ты вошел, я сразу почувствовала, что у тебя совесть нечиста.
Наконец-то и Владо с Жоро отвлеклись от своего разговора. Их догадка была куда проще – деньги я стянул у отца, – но по виду их нельзя было сказать, что они меня осуждают. Какие еще доходы могут быть у четверки студентов? Сегодня один пойдет на такое дело, завтра – другой, но компания должна жить. Против меня сидел, задумчиво покусывая сигарету, Жоро в изящных туфлях, в каучуковом галстуке, весь точно с витрины. У него чаще всего водились деньги. Зато у Владо – почти никогда. А
если и появлялись, этот негодяй тратил их в одиночку – на книги.
— Четыре джин-фиса, – сказал я официантке. – Со льдом...
— Конечно, со льдом, не с кирпичами же... – сердито пробурчала она, отходя от столика.
Эта мрачная тетка всегда препирается с такими, как мы, а перед пожилыми клиентами готова в лепешку расшибиться. Очевидно, считает, что нам не место в ресторане, а по-моему, ее надо бы спровадить в какую-нибудь харчевню. Оба приятеля снова вернулись к прерванному разговору. Собственно, говорил один Владо, Жоро лишь внимательно слушал. А Жоро не терпит глупостей, поэтому я тоже прислушался, хотя и не особенно интересуюсь наукой. Гораздо больше меня интересует Бистра, но она не любит, когда с ней заговаривают. Для нее самое большое удовольствие – смотреть и наблюдать.
Владо объяснял, каким образом вирус рака проникает в клетку, и так убежденно, будто видел все это собственными глазами. По его словам выходило, что в клетку проникает лишь нуклеиновое ядро вируса, и тогда в ней оказывается два нуклеиновых ядра с общим свойством – служить проводниками различных биотоков.
– В сущности, эти нуклеиновые ядра, – торжественно заявил Владо, – являются микрокибернетическими машинами, которые хранят в себе всю информацию о наследственности...
Я с изумлением смотрел на него. У этого лохматого паренька в заношенном пыльнике голова работает как часы. Дальше все шло вполне логично: нуклеиновое ядро вируса вытесняет ядро клетки и подавляет ее своей информацией. И клетка начинает делиться беспорядочно в интересах размножения вируса.
– Какой гениальный паразитизм! – восхищенно воскликнул Жоро.
– Это ты сам додумался? – спросил я.
– Разве в этом дело? – скромно ответил Владо.
Невыносимый тип! Надо его немного осадить.
– Послушай!. По-твоему, выходит, что антибиотики уничтожают лишь белковую оболочку вируса. . И тогда в крови остаются миллиарды свободно плавающих нуклеиновых ядер. Не так ли?