– Ничего ты не понимаешь, – уверенно заявила Бистра.
Пошли танцевать – Бистра с Жоро, Владо с Черной
Орхидеей, – так мы прозвали Звезду. Румен допивал уже вторые сто граммов коньяку; его пухлые красные губы потемнели от табачного дыма. Он смотрел на Звезду. И я тоже. В самом деле, не часто увидишь на дансинге более пластичную и полную жизни фигуру.
– А холодна, как рыба! – заметил вполголоса Румен, словно отгадав мои мысли.
– Все они такие, – сказал я.
– Как бы не так, – пренебрежительно возразил Румен. –
Твоя, например, сущий звереныш!..
Мне словно плеснули в лицо грязной жидкостью. Румен сидел, повернувшись к дансингу, иначе он заметил бы, как я изменился в лице. Неужели он успел узнать то, чего не знал я? Или брякнул наугад? Но в Бистре нет и сорока килограммов, ничто в ней не говорит о темпераменте или пробудившейся женственности. Когда она наконец вернулась к столу, я склонился над ее крохотным, бледным ушком и шепнул:
– Румен был твоим любовником?
– А ты был следователем? – спросила она, глядя на меня в упор.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Надо выспрашивать, – скаала она, – а не допрашивать.
– Вот я и выспрашиваю.
– Он – нет, – сказала она и снова уставилась на столик, за которым сидел отец.
Это еще куда ни шло. Я никогда не думал, случалось ли
Бистре далеко заходить, а она никогда не уверяла меня в противном. Современные девушки, опасаясь насмешек, обычно скрывают свою девственность. Но все повадки у нее были еще девчоночьи, сдержанные, и отличалась она от
Черной Орхидеи, как небо от земли. Так вот, значит, в чем все-таки отличие.
– Ты знаешь, что твой отец интересный мужчина? –
вдруг спросила Бистра.
– Глупости! – грубо ответил я. – Он просто карлик!
– Нет, он хорошего роста, – сказала она. – Не суди о людях по себе.
– И ты не суди по себе, – сердито ответил я.
Но она, не обратив на мои слова ни малейшего внимания, усмехнулась и добавила:
– Я выйду за него замуж.
Мне захотелось дать ей по маленькой лягушачьей мордочке. Но она, видимо, была в восторге от своей идеи.
– Чудесно! – сказала она, схватив меня за руку. – Кроме всего прочего, я стану твоей мачехой. Будем сидеть целыми днями дома и целоваться. . А он будет только кормить и поить нас.
– Еще немного – и получишь по физиономии! – взорвался я.
– Почему? – спросила она, удивленно подняв свои незаметный бровки.
Я не успел ей ответить. В зале наступило оживление, и у входа появился тот самый человек, которого ждали. Я со злорадством наблюдал за отцом. Ему страшно хотелось, чтобы его заметили и почтили рукопожатием или хотя бы улыбкой. Если бы у него вместо шеи была пружина, то он, наверное, растянул бы ее через весь зал и поднес бы вошедшему свою голову, как горшок с цветами. Но высокий гость не замечал его. Тогда отец весь вытянулся и повернулся вместе со стулом к проходу, по которому персона неминуемо должна была пройти.
Наконец высокий гость заметил его, приостановился и поздоровался. Но, пожимая отцу руку, он рассеянно смотрел в сторону. Оба человечка с проплешью тоже встали с мест, почтительно поджав свои пухлые подбородки. Как я и полагал, оба оказались иностранцами. Отец представил их ему, и тот поздоровался с ними гораздо внимательнее и любезней. Секретарша стояла позади, отступив на полшага, явно считая себя недостойной такой почести.
– Скажите им, что я желаю им успеха в сделках!– сказал высокий гость, безошибочно обратившись к секретарше.
Она перевела.
– Это зависит в значительной степени и от вашей уступчивости, – довольно находчиво ответил один из иностранцев.
Высокое лицо, неопределенно улыбнувшись, двинулось дальше в сопровождении целой свиты. Когда он проходил мимо оркестра, красные зебры почтительно склонили перед ним свои ослиные головы. После этого в зале снова воцарился обычный шум; официанты, временно застывшие у стен, как статуи, снова деловито заплавали в облаках табачного дыма, потея от усердия.
Оркестр снова заиграл танго, но никто из нас не пошел танцевать.
– Приглашу твоего отца! – вдруг заявила Бистра.
– Ты с ума сошла!
Не успел я схватить ее за руку, как она, торопливо оправив платье, легкими, птичьими шажками подошла к нему.
– Евгений уступает вам свой тур! – соврала она с очаровательной улыбкой.
Я видел, как отец мгновение поколебался, глядя в сторону отдельного кабинета, и поднялся с места. Его улыбка выглядела довольно натянутой. Но, смешавшись с толпой танцующих, он успокоился, поймал ритм и пошел вполне прилично. Как ни был он мне ненавистен в эту минуту, я перевел дух. Ведь покажи он сейчас свою невоспитанность, пятно пало бы и на меня. О чем они говорят между собой, я, конечно, не слышал, но она, подняв к нему свое крохотное личико, слушала его с таким проникновенным вниманием, будто он поверял ей свои самые задушевные тайны. Когда музыка умолкла, отец вернулся к своему столику, раскрасневшийся и явно довольный собой. Бистра подошла к нам, но не села.