Потом мне стало плохо. Я пошел в туалет и принял кое-какие меры. Но ничего не помогло. Я долго стоял, шатаясь из стороны в сторону, глядя на свою позеленевшую физиономию в зеркале. Когда я вернулся, Бистра оттащила меня к нашему столику. Оркестранты уже ушли;
официанты рассчитывались с последними посетителями.
Было очень душно, блеск ламп слепил глаза. Бистра сидела рядом, мрачно отвернувшись от соседнего столика. Я хотел было взять ее за руку, но она сердито вырвалась.
– Выпей немного минеральной! – сухо сказала она.
Часть жидкости пролилась мне на рубашку. Очевидно, у меня был очень жалкий вид, потому что она добавила уже гораздо мягче:
– Раз не можешь пить – не пей!. Посмотри на отца. .
Думаешь, он меньше выпил?
Дальше у меня начались провалы в памяти. У машины лейтенант-автоинспектор предупредил Румена, что сразу же отберет у него права, если тот попытается сесть за руль.
Кто-то предложил переночевать в гостинице.
– Я должна вернуться! – решительно заявила Бистра.
Откуда-то из мрака возник отец. Очевидно, он слышал наш разговор, потому что предложил нам подождать, пока он вернется. Вряд ли он старался ради меня или заросшей рожи Владо. Когда он сел в машину, я заорал:
– А почему у него не отбираете права!.. Он тоже пил!
Друзья стали толкать меня локтями. Милиционер хмуро посмотрел на меня, но все же подошел к отцу. Перекинувшись с ним парой слов, он козырнул и ушел.
– Ты просто невозможен! – с яростью воскликнула
Бистра. – Убирайся отсюда!
Я пошел на веранду – ближе к звездам. На те, что над головой, страшно было смотреть – мороз подирал по коже при мысли о ледяном мраке, в который они погружены. А
звезды под ногами казались теплыми и близкими. Они мигали. И, видно, ни черта не понимали в своем деле, потому что все рассыпались кто куда. А мне хотелось, чтоб они выстроились и прошли мимо меня торжественным маршем. Но звезды даже не шелохнулись, равнодушно мигая мне в глаза. Я разозлился, орал и плевал на них, но они не обратили на это никакого внимания. Тогда я заплакал. Звезды размазались по небу и погасли. Когда я открыл глаза, река огней текла передо мной, вниз от Княжева, вливаясь в водоворот в центре города. И дальше были огни, и еще дальше. А совсем далеко, во мраке, светилось крохотное красное сияние. Это – земная Андромеда. А на небесной, может быть, сейчас тоже стоит какой-нибудь пьяный, пропащий парень и плюет на все и на всех.
Подошла Бистра и молча стала рядом. Я немного протрезвел.
– Где остальные? – спросил я.
Она помолчала и хмуро ответила:
– Румен смылся.
– А мы?
Должен же кто-нибудь ждать твоего отца! – сердито ответила она.
Приглядевшись к ней в темноте, я догадался, что она замерзает в своем тонком платьице. Я начал стаскивать пиджак, но она остановила меня.
– Не надо!.. Ты только прикрой меня!..
Мы укрылись с ней пиджаком, но ее маленькое трепетное тело оставалось холодным и неподвижным. Пока не подъехал отец, она не проронила ни слова. Я думал, что она займет место спереди, но она села рядом со мной. Отец тоже молчал, лицо у него было хмурое. Он вел машину уверенно, на большой скорости; на поворотах пронзительно визжали тормоза. Фары разметали все впереди; во мраке на мгновенье рождались камни, деревья и тотчас умирали.
– Это виски тебе боком вышло! – наконец проговорил отец.
– У него все прошло, – сказала Бистра.
И правда, мне было лучше. Я почувствовал, что правый бок, к которому она прижималась на террасе, теперь оледенел.
– И под конец можно было обойтись без твиста.
– Почему? – спросил я.
– Прежде всего потому, что это не танец! – сказал он. –
Разве это танец, если не все могут танцевать?
– Ты хочешь сказать – если ты не можешь?
– Хотя бы и так.
– То-то и оно! – сказал я. – А я не хочу ни в чем походить на тебя... И делаю только то, что тебе не нравится.
Отец, полуобернувшись, поглядел на меня.
– Постыдился бы! – сухо сказал он.
Бистра толкнула меня локтем.
– Товарищ Игнатов, – тихо сказала она, – стоит ли окончательно портить этот вечер?
– На вас я не сержусь, – ответил отец.
– Ничуть? – с сомнением спросила она.
– Ничуть.
– Это хорошо!. Если вы хотите по-настоящему помириться, отвезите нас в бар.
Он долго молчал, как будто не расслышав.
– Ни один разумный человек не ходит в бар, – наконец сказал он.
– О! Почему же?
– Потому что боится подмочить репутацию! – ответил я вместо него.