– Я очень тебя прошу, – умоляюще сказал он, и голос у него правда был просительный.
Я почесала в раздумье нос.
9 М е ч о – медвежонок (болг.).
– Мечо, если б ты знал, как это неудобно. Я никогда их не подводила.
– Ты ничем их не подведешь! – воскликнул он. – До трех еще далеко, они подыщут себе четвертую.
– Дело в том, что мы всегда играем своей компанией. .
Мы дали друг другу слово не пускать посторонних.
– Гм! – сказал он, и я поняла, что он рассердился.
– Ну, ладно, – сказала я. – А ты что предлагаешь?
– Чудесную прогулку, воробышек. . На машине, конечно.
– Куда?
– Это мы с тобой решим... Ну, например, в «Копыто»...
– Слушай, не смей мне говорить про это идиотское
«Копыто»...
Поняв, что брякнул невпопад, он замурлыкал в трубку:
– Вовсе нет – я не настаиваю. . Просто я хотел сделать тебе приятное. В конце концов – выбор за тобой. А что ты скажешь об «Аистовом гнезде»?
Я зажмурилась и на миг представила, как мы бешено несемся на машине по ущелью.
– Слушай, Мечо, я предлагаю компромисс, – сказала я,
– Я не могу не пойти. Но во что бы то ни стало постараюсь освободиться к пяти...
– Хорошо! – сказал он. – К пяти буду ждать тебя на нашем месте.
Трах! И он хлопнул трубку, будто щелкнув меня по носу. На вид он туповат, но если хорошенько подумать, то, в сущности, хитер, как выдра. Я встала и поглядела на часы. Да, конечно, первый семинар уже начался. Хорошо, что мы с Sir’ом друзья и он меня не отметит. Я поколебалась, стелить мне постель или нет, и решила, что не стоит.
Вечером мама, заметив беспорядок, подумает, что я страшно торопилась на лекции. Я уверена, что она так это и истолкует, она всегда думает обо мне только хорошее.
Подчас я искренне радуюсь, что она дружит с писателями.
Погода оказалась чудесной. Бывает иногда такое бодрое ненастье, сырое и свежее, как разрезанная репа. Блестели крыши, блестели стекла, желтые плитки бульвара сверкали, как полированные. Я шла медленно, так медленно, что вполне могла опоздать и на второй семинар.
Сначала я остановилась перед Польским центром. Господи, какая тощая балерина, кожа да кости! Зато икры, как старинные булавы, если лягнет, то любой кенгуру позавидует.
Потом я постояла перед витриной «Варшавы». В это время там еще пусто, только две девчонки сидели за ближним столиком. Они сосали сигареты, но так смешно, что я не могла отвести глаз. Сложив губки трубочкой и чуть прихватив желтый мундштук, они затягивались изо всех сил, так, что щеки слипались. Я чуть было не завернула туда, чтобы показать им, как курят порядочные девушки, но прошла мимо и остановилась перед музеем Сопротивления. На витрине были выставлены пистолеты, ручная граната, нож и какие-то документы. Но это что – другое было страшно. На деревянной рамке была растянута нижняя рубаха, какие теперь носят, пожалуй, только в деревнях.
Рубаха была пробита пулей где-то под сердцем, кровь запеклась жуткими пятнами. Сейчас эти пятна были уже не красные, а бледно-кофейного цвета,и это самое страшное.
Я глядела, не смея шелохнуться. Будь мама рядом, она не преминула бы сказать, что этой рубахе я обязана своей свободой, которую, к тому же, совсем не ценю. Как пить дать, именно так бы она и сказала, хотя ее отец, мой покойный дедушка, торговал готовым платьем неподалеку, на улице Леге.
Я так расстроилась, что даже не взглянула на самую красивую витрину – перед баром «Астория». Бежала до самого университета и просто взлетела по лестнице. В
вестибюле на нашем этаже было пусто, один только Бедо стоял, опершись о стену рядом с доской объявлений. Увидев меня, он ухмыльнулся и поманил меня пальцем. Терпеть не могу, когда меня подзывают, точно щенка, но тут я почему-то подошла к нему. Может быть, я еще не опомнилась от вида продырявленной рубахи. Бедо нагло смотрел на меня, его толстые губы лоснились, как всегда.
– Как дела, щегленок? – спросил он,
– Лучше всех, – сказала я.
Он подумал немного и добавил:
– Знаешь, как будет интересно, если ты после обеда придешь ко мне в гости. Я буду один, обещаю.
Меня охватило бешенство.
– Я бы пришла, – сказала я спокойненько, – но слышала, что армянские квартиры провоняли прованским маслом.
– Ты что-то спутала, – хмуро возразил он, –Мы православные и едим все.
– Может быть! – сказала я. – И все же попахиваете.
Тут он вдруг влепил мне такую пощечину, что моя маргаритка с левого уха отлетела к плевательнице. Секунду спустя я изо всей силы пнула его коленом под живот. Он даже не пикнул, лишь согнулся пополам. Умнее всего было бы моментально удрать, но я сама была так ошарашена своим поступком, что стояла и глядела на него разинув рот.