Наконец взбешенный Бедо разогнулся, но в тот же миг лицо его застыло.
Я обернулась – по коридору шел миленький добрый Sir, со своими вечными тетрадями под мышкой. Увидев меня, он тайком погрозил мне пальцем. За его спиной слышался шум, я знала, что секундой позже сюда ворвутся студенты.
Я сразу же пристроилась к нему с левой стороны, чтобы он не заметил мою алеющую, как мак, щеку.
– Почему ты не была на семинаре? – спросил он.
– Проспала, Sir, – соврала я, не моргнув глазом.
Но он принял мои слова за выражение непосредственности и улыбнулся.
– Ты, видимо, хочешь мне что-то сказать?
– Нет, Sir... Но я спасаюсь от Бедо. Он собрался меня бить.
– Как так – бить? – Он не поверил своим ушам и даже остановился. – Какой Бедо?
– Бедрос. . Фамилию я не могу произнести, очень трудная.
– Бедрос Хампарбурцян? – спросил он.
Боже, как он не вывихнул язык!
– Да, Sir...
Входя в вестибюль, Sir, наверное, заметил Бедо, потому что сейчас он вдруг обернулся. Бедо все еще стоял на месте и глазел на нас с таким видом, будто у него вынули изо рта лакомый кусок. Sir большой добряк, но когда разозлится, то так взглянет, что дрожь проймет. Наверное, такой взгляд достался и Бедо, потому что он сразу же поджал хвост и молча пошел вниз по лестнице.
До чего же мил наш Sir, как жалко, что нельзя выйти за него замуж!
У Боби далеко не уютно, но только у них можно спокойно поиграть в карты. Прежде всего стулья у них жесткие и с высокими спинками, так что все время приходится сидеть прямо, как свечка. И почему-то у них всегда холодно – даже летом можно окоченеть. Лишь к четырем часам Фанни выставила нам по рюмочке коньяку; да разве от такой рюмочки согреешься! Фанни, мать Боби, занятная женщина. Мясистая, вся в пятнах, за сто шагов воняет не то аптекой, не то парфюмерным ларьком. И при этом ходит как слон, потому что одно колено у нее замотано грязной шалью, а поясница – овечьей шкурой. Но в покер она играет зверски; это я уже от многих слышала. С нами она, конечно, не связывается, только иногда присядет на две-три минуты, пока Боби болтает по телефону.
Вообще же партия у нас собралась серенькая.
Цецка играет трусливо и вступает в игру лишь на «тройку». И если получит свою «тройку», так краснеет, будто у стола зажгли лампу с красным абажуром. Звезда вообще не играет, мысли ее заняты чем угодно, только не картами. Сегодня она меня страшно разозлила. Мне достался фуль червей, Боби начала игру, я подняла ставку втрое. Но Звезда, словно не расслышав, рассеянно ковырялась в орешках.
– Ты играешь? – спросила я.
– Что? – вздрогнула она.
– Спрашиваю, ты играешь?
– Во что? – удивленно спросила она и спохватилась: –
Ах, извините, я задумалась.
Фуль обжигает мне руки, но я, чтобы не выдать карты, спрашиваю небрежно:
– О чем же ты задумалась?
В сущности, я делаю ей комплимент – ведь она абсолютно не способна думать. Но своим глупым вопросом я испортила все дело. Она вдруг просияла.
– Знаете, в магазине при опытной фабрике выбросили шерстяной жоржет. Всего одну штуку, но расцветка потрясная!.
Даже Боби забыла про карты и вытаращила глаза.
– Какая?
Звезда начала рассказывать про прелести шерстяного жоржета, а я все время сжимала мой фуль, аж руки вспотели. До смерти ненавижу такие разговоры – про тряпки да разные туфельки. Сама я покупаю первое, что мне попадется, шьет мне мама, и все же я всегда одета с большим вкусом, чем они.
Наконец я не выдержала.
– Так ты будешь играть? – заорала я так, что Звезда подскочила на стуле.
– Буду, буду! – испуганно ответила она.
– Я утраиваю!
– А, тогда я пас!
Ну какая после этого игра! Разумеется, Боби сразу догадалась, что я зажала сильную карту, и увильнула. Она вообще здорово играет, когда-нибудь заткнет за пояс и мать. В нашей партии чаще всего выигрывает она, изредка
– Цеца. А мы со Звездой – никогда!
Настроение у меня окончательно испортилось. В половине пятого я начала лепетать, что у меня важное дело.
Но Боби отпустила меня только в пять, да и то мне пришлось намекнуть, что жоржет распродадут без них. Тут они все вдруг засуетились, а Цецка спросила:
– А почем метр?
– Шестнадцать левов, – ответила Звезда.
– Кошмарно дорого, – сказала Цецка, и лицо у нее вытянулось.