– Где мы сейчас, Доротея?
– Над горами... Поэтому внизу так черно.
– Черно и мертво! Но все равно прекрасно!
Мы парили над горами выше спящих на вершинах орлов.
– Тебе не холодно, Антоний?
– Немножко.
– А мне никогда не бывает холодно, – сказала она. –
Чувствуешь, какая я горячая? Я думала, что мое тепло перейдет к тебе, Антоний... Но ничего, мы уже спускаемся.
И действительно, мы спускались, приближаясь к городу, огни которого становились все отчетливей. Нас омывали струи воздуха, то теплые, то прохладные, словно мы плыли в море. Я чувствовал себя все более легким, почти звенящим от легкости.
– Ты летала когда-нибудь прежде, Доротея?
– Много раз, Антоний.
– Сколько?
– Не знаю. Но это не так просто.. Мы не можем взлететь, как птицы, когда захотим.
Голос ее постепенно слабел. Видно, она была права: нам нельзя было разговаривать. Наверно, это отнимало у нее силы. Мы спускались все ниже и ниже, я уже ясно различал дороги со скользящими по ними огоньками машин. Потом начал различать улицы и площади, даже отдельные здания с их неоновыми коронами. Я ощущал, как ее рука постепенно остывает в моей, как дрожат ее пальцы.
– Нужно спускаться, – произнесла она едва слышно.
– Хорошо, – согласился я.
Трудно было представить, что вновь будешь ступать по твердой земле. Что придется передвигать отяжелевшие ноги. Вдыхать раскаленный воздух. То, что мне казалось безграничной свободой, оборачивалось рабством, безутешным в своей неизбежности.
– Ты сможешь найти наш дом, Доротея? – спросил я.
– Не разговаривай, Антоний! – ответила она глухо.
Я почти не заметил, как мы коснулись теплого бетона террасы. Мы не приземлились, а опустились на нее, точно птицы. Я не мог разглядеть как следует ее лица, но мне казалось, что она сильно побледнела. Нащупав ее теперь холодную как лед руку, я повел Доротею за собой. Мы спустились по темной лестнице, я отпер дверь квартиры.
Медленно подняв руку, повернул выключатель. Вспыхнул свет. Я не спал. Раз я не просыпался, значит, это мне не приснилось. Я почувствовал, как рука, которую я сжимал в своей, снова задрожала.
– Потуши свет, Антоний! – сказала она умоляюще.
Я снова повернул выключатель, и мы потонули во тьме, теплой и влажной, точно мы были в берлоге. Я почувствовал, как Доротея отделилась от меня и исчезла, словно растворилась в воздухе. Все мое тело трепетало, я, видно, был сильно напуган тем, что случилось. Или не случилось?
Этого я не знал. Но страх все сильнее охватывал меня; густой, липкий, он просачивался сквозь все поры, проникал в сердце, и я чувствовал, что цепенею.
– Антоний! – позвала она. – Антоний, что же ты не идешь?
Услышав ее голос, я испытал огромное облегчение. Я
все еще бессмысленно стоял на пороге, даже не прикрыв дверей.
– Я не вижу тебя! – ответил я.
– А я вижу, – сказала она. – Иди прямо!
Голос ее не был так звонок и ясен, как там, вверху. И
все-таки это был ее голос, слегка усталый, настоящий живой человеческий голос. Я осторожно пошел вперед, ударился обо что-то – верно, об угол дивана, но боли не ощутил.
– Тебе не холодно? – спросила она.
Я вздрогнул, так неожиданно близко раздался ее голос.
– Не очень.
– Но ты же дрожишь, Антоний!
– Знаешь... Вверху...
Я не посмел докончить свою мысль. А если никакого «вверху» не было? Да, конечно же, не было и не могло быть. Вечер как вечер, мы только что спустились с террасы, собираемся ложиться спать.
– Иди, я согрею тебя! – сказала она.
Я слышал, как она лихорадочно раздевается в темноте.
Слушал ее учащенное дыхание. Призрачно мелькали во мраке ее тонкие голые руки. Я порывисто обнял ее и в тот же миг отпрянул. Жуткое ощущение, что я обнял мертвеца, пронзило меня.
– Что с тобой? – вскрикнула она.
– Но ты... ты просто как лед! – воскликнул я и испугался звука собственного голоса.
Помедлив секунду, она сказала:
– Антоний, эта сила исходит от меня одной! А сегодня нас было двое... Не бойся, Антоний, я не лебедь, я человек.
Да, значит, это случилось на самом деле, раз она так спокойно говорит об этом. Конечно, никто не может летать в вышине, не жертвуя ничем. Беспечно, без всякой разумной цели летают одни библейские ангелы. Я снова стал спокоен так же как там, наверху. Я ласкал похолодевшими пальцами ее гладкие щеки, плечи и девичью шею. Ощущал, как к ней постепенно возвращается настоящее человеческое тепло, как оживает и становится упругой ее кожа.