Трифон и не ожидал, что новость произведет на друга такое впечатление.
– Ты уверен? – тихо спросил Алекси.
– Вполне. Мы были у врача.
Алекси молчал. Казалось, он отключился от всего, ушел в себя, совершенно забыв, что, кроме него, в этом тесном, раскаленном кабинете есть кто-то еще. Трифон, успевший немного оправиться, недоуменно смотрел на него.
– Что ж, ты мне так ничего и не скажешь? – спросил он наконец.
– Ребенок должен родиться! – еле слышно проговорил
Алекси.
– Это я и хотел от тебя услышать! – обрадовался Трифон. – Поговори со своим негодником. . Нужно его подготовить. .
– Ты с ума сошел! – воскликнул Алекси. – Несси не должен ни о чем знать.
Теперь уже растерялся Трифон.
– Почему? Что ж, ребенок так и родится без отца?
– Ты думаешь, Несси может быть отцом? Ведь ему всего десять лет! Хочешь иметь зятя-урода?
Это слово ошеломило Трифона, но не заставило отступить. Как так говорить? Парень как парень, красивый, умный. Обогнать других не порок и не преступление. Отстать – вот порок. Алекси потратил не меньше часа, пытаясь втолковать приятелю, что Несси вовсе не «парень как парень», что он не может жить ни с кем, что он холодный, преступный эгоист и принесет несчастье его дочери.
– Неужели мы вдвоем не сможем вырастить одного ребенка? – взорвался наконец Алекси. – Зачем нам чья-то помощь?.
Но Трифон так и ушел мрачный, неубежденный. К
удивлению Алекси, на помощь ему пришла мать Руми. Ей, сказала она, и глядеть-то на него противно, не то что брать в зятья. Почему – не объяснила. Но ее хмурое лицо, на котором было отчетливо написано еле сдерживаемое отвращение, говорило лучше всяких слов. Алекси не обиделся, наоборот, был ей глубоко благодарен. Она согласилась, что Руми должна рожать. С трудом, но согласилась.
Алекси ликовал, но ничем этого не выдал. Сейчас самым главным было добиться рождения ребенка.
Несси ни о чем не сказали. И ребенок родился – ровно через девять месяцев, как все прочие дети. Окаменев от напряжения, Алекси сидел в кабинете главного врача, мокрый снег с дождем царапал оконное стекло.
Долго ждать не пришлось – вскоре его позвали взглянуть на новорожденного.
Младенец как младенец – маленький, фиолетовый, морщинистый, будто печеное яблоко, с тоненькими ножками и редкими волосиками на мягкой головке.
Алекси бросил на него какой-то странный, безучастный взгляд, отвернулся и вышел.
Так рухнула его последняя надежда. Как сильно ни разочаровался он в сыне, в глубине души Алекси тайно надеялся, что тот все-таки положит начало новому виду людей – «Homo super», как он однажды выразился.
Печальная, иллюзорная цель, и главное – бессмысленная, потому что, как он впоследствии убедился, человечеству дано развиваться лишь одним-единственным путем –
естественным. Не может быть жизнеспособным то, что не выстрадано, не приспособлено к окружающему миру.
Алекси вернулся домой поздно вечером, остановился у окна. В голове было пусто. По-прежнему падал мокрый мартовский снег, трамвайные дуги рассыпали над черными крышами фиолетовые искры. В комнате сына гремел магнитофон.
Алекси уже знал, что Несси включает его лишь во время своих сексуальных сеансов – вероятно, чтобы заглушить все остальное. Алекси слушал музыку с отвращением, словно это и были те самые звуки. Нет, этому парню надо во что бы то ни стало помешать создавать детей. Где гарантия, что следующий не окажется каким-нибудь выродком? У Алекси были слишком серьезные основания для таких мыслей.
Так и осталось неизвестным, узнал Несси о своем ребенке или нет. Об этом между ними не было сказано ни слова. Достоверно лишь одно – ребенок о своем отце не узнал ничего. Записан он был на фамилию матери, а когда имя отца таким ужасным способом всколыхнуло всю страну, ему исполнилось всего три года, и все уже были просто обязаны скрыть от него страшную правду.
2
В тринадцать лет Несси стал младшим научным сотрудником. У него был прекрасный кабинет в новом здании
Академии наук, большая библиотека и никаких определенных обязанностей. Это, конечно, не означает, что он бездельничал, потому что назвать Несси добросовестным –
значит не сказать ничего. Работа заполняла всю его жизнь, бездействие для него равнялось несуществованию. В этом отношении Несси не слишком отличался от пишущих машинок или телевизоров. Даже во время еды или отдыха в голове у него чуть слышно, но безостановочно пощелкивал ужасный мозговой механизм.