– И развивается, и деградирует.
– Но это же логический абсурд! – неприязненно возразил Несси.
– Но не диалектический! – Кирилл засмеялся ясным, правда, чуть злорадным смехом. – Разум, конечно, развивается, мозг увеличивает свой вес, растет количество мозговых клеток. Но, по Кавендишу, это оружие двуострое.
Разрастаясь, мозг постепенно подавляет то, что его стимулирует: эмоции, воображение, мораль, эстетические категории. Все это он считает гораздо более естественным для человека, чем инстинкты. Совсем исчезают интуиция и прозрение как наивысшие формы знания.
– Нет такого знания! – заметил Несси.
– По Кавендишу – есть! По его мнению, разум сам по себе – бесполезен и беспомощен. Лишенный своих естественных стимулов, жизненных соков, он быстро атрофируется. А это приводит к тому, что вся человеческая жизнь постепенно замедляет свое движение, остывает. В результате чего и возникает энтропия.
– Очень наивно, – презрительно возразил Несси. – С
чего он взял, будто эмоции и воображение важнее разума?
– Кавендиш имеет в виду не мозг. В сущности, еще ни один умник на свете не выяснил, что такое мозг. И какого типа энергия помогает ему осуществлять свои важнейшие функции. Под разумом Кавендиш понимает способность человека к активному мышлению.
Прошло уже десять минут, а философа все не было.
Подождав еще немного, они позвонили в номер. Никто не ответил. Ключа у портье тоже не оказалось. Кирилл всерьез встревожился. Обежал все холлы, заглянул в бары и наконец нашел его у ресторана. Маленький, худощавый, но с мягким, округлым животиком, выступающим из–под шелкового жилета, Кавендиш напоминал цаплю, неизвестно почему торчащую у дверей на своих тонких, сухих ногах.
Знаменитый ученый стоял, сунув руки в карманы полосатых брюк, и с интересом разглядывал посетителей.
Мимо проносились официанты с подносами, вежливо обходили его, но философ их попросту не замечал. Как не заметил сначала и молодых людей, в недоумении остановившихся перед ним. Потом взгляд его задержался на приветливо улыбающемся лице Кирилла. Ни малейшего неудовольствия, а тем паче вины ученый явно не испытывал.
– Ведь мы же договорились встретиться в холле, господин Кавендиш? – спросил Кирилл.
– Разве? – рассеянно ответил ученый. – Не все ли равно?
– Как это все равно, господин Кавендиш? Мы уже полчаса вас дожидаемся.
– Все равно, все равно, – пробормотал философ. – Я тут кое о чем раздумывал.
Молодые люди переглянулись.
– О чем же, господин Кавендиш?
– О портрете нации. То есть, я имею в виду, вашей нации. Иногда лицо человека говорит больше, чем примерное, хорошо обдуманное поведение.
– Извините, но здесь каждый второй – иностранец, –
безжалостно сказал Кирилл.
Но Кавендиш ничуть не смутился.
– Все равно, все равно.. А это, вероятно, молодой господин Алексиев?
– Да, разрешите вам его представить.
Но Кавендиш даже забыл протянуть руку, с таким откровенным любопытством он воззрился на Несси – словно впервые увидел болгарина. Похоже, глаза его немного, еле заметно, косили, хотя смотрели проницательно и сосредоточенно. Лишь когда все уселись, Кавендиш дружелюбно сказал:
– Красивый, представительный молодой джентльмен.
Вам, юноша, очень пошел бы белый жилет, вы не находите?
– Эта мысль давно меня мучает, сэр, – вполне серьезно ответил Несси. – Да все не наберусь смелости.
Что-то дрогнуло во взгляде философа, он вынул из кармана записную книжку, переплетенную в искусственную шагреневую кожу, и записал что-то.
Официант поспешил подойти к столику с английским флажком, который Кавендиш нетерпеливо задвинул в угол.
Заказали закуску и водку. Ждать пришлось недолго. Кавендиш тут же ухватился за рюмку.
– За ваше здоровье, молодые люди! Один мой ученый друг вполне серьезно утверждал, что вы не знаете отчуждения именно потому, что у вас есть водка.
– Это импортная, господин Кавендиш.
– Э, все равно, все равно... А вы, господин Алексиев?
– Извините, я не пью.
– Почему?
Несси поколебался, потом неохотно сказал:
– Не знаю, сэр, мне кажется, это деформирует разум.
– А вам не кажется, что деформированный разум порой рождает очень интересные идеи? И весьма причудливые образы?
– Зачем она нужна, эта причудливость? Им достаточно быть истинными.
– Все великие истины странны, молодой человек. И