- Кто вы? Какой части? И где расположена часть? - негромко, но требовательно спросил Андрей.
Немец вскинул голову, он продолжал стоять навытяжку, приставив ногу к ноге.
Андрей заметил, у того водянистые, навыкате глаза, светлые, бесцветные брови, белесые ресницы, рыхлые черты лица - ничто не запоминалось. Только кадык, выдававшийся острым горбиком, ходил вверх-вниз и ненадолго привлекал к себе внимание.
Немец молчал.
- Я жду. Вы поняли мой вопрос? Говорю, кажется, по-немецки?
Немец кивнул. Но продолжал молчать. Зубы стучали часто и дробно. Лицо его дергалось.
Семен не спускал с немца испытующего недружелюбного взгляда, и тот чувствовал на себе этот взгляд.
- Скажи ему, Андрей, что говорить придется, - злобился Семен. Нашел, гитлеровец, когда штучки выдрючивать.
- Отвечайте на вопросы! - резко произнес Андрей и сделал нетерпеливый жест. - Молчание вас не выручит. Не стройте из себя героя, герр. Героизм свойство людей благородных, так что бросьте... Будете говорить?
У немца задвигались скулы, видно, обдумывал, как быть.
После некоторого колебания, решившись, выговорил наконец:
- Да. Буду говорить.
- Повторяю: кто вы?
- Фриц... Фридрих... - Немец старался, чтоб вышло спокойно, но спокойно не получилось, слишком перепуган был. - Фридрих фон Швабинген. Гауптман. - И умолк. И снова опустил глаза.
- Дальше? Отвечайте, гауптман.
- Я офицер связи моторизованной дивизии "Рейх". Дивизия входит в состав Второй танковой группы Гудериана. Штаб - северо-восточней Пирятина.
Семен смотрел на Андрея, тот переводил, что говорил немец.
- Дальше? - Андрей - к немцу. - Куда вы направлялись?
Немец ответил.
- В штаб четвертой танковой дивизии этой же группы, - повторял за ним Андрей. Семен напряженно слушал. - А почему вы оказались в домике у шоссе? - спросил Андрей. - И что там размещалось? Теперь там, конечно, пусто, в домике этом?
Немец сказал. Андрей скосил глаза на Семена:
- Застрял, говорит, на ночь. Его это мотоцикл стоял у стены. А в домике дорожного мастера был штаб полевой жандармерии. Успели, выходит, и жандармерию подтянуть. Усач верно сказал, что жандармерия уже здесь. Снова обернулся к немцу: - Где продвигаются части немецкой армии?
- Везде.
- Точнее?
- Вы уже знаете: я всего офицер связи одной лишь дивизии, - говорил немец быстро и отрывисто. - Моя осведомленность ограничена. Но могу сказать вам то, что в дивизии известно всем: мы уже захватили Бахмач, Прилуки, Пирятин, Лубны. - Он рад был, что может ответить на интересующие советского офицера вопросы. - Как видите, вы окружены. На Киев с востока идет наша танковая группа и Первая танковая группа, которые уже соединились в районе Лохвицы. Посмотрите на карту, и вам станет ясно положение вещей. А еще добавьте Шестую полевую армию генерала Рейхенау, она движется со стороны Чернигова.
- А немцам известно, кто противостоит им здесь? - поинтересовался Андрей.
Немец пожал плечами: разумеется.
- Пятая, Двадцать первая, Двадцать шестая и ваша Тридцать седьмая армии, если не ошибаюсь, вы входите в эту армию. Но армий этих уже нет, они раздроблены на группы, на отряды и пробуют таким образом пробиться на восток. - Немец остановился на минуту, помолчал, потом, как бы не решаясь договорить, нехотя, добавил: - Скажу вам искренно и честно, - это бессмыслица...
Андрей смотрел теперь только на Семена. Семен не отводил глаз: все было ясно. Они в глубоком окружении. Дорог впереди много, и ни по одной из них нельзя идти - все пути отрезаны.
Андрея охватили гнев, и злость, и обида: что же, в самом деле, происходит? И убежденность, что положение будет исправлено, тоже стучалась в сердце - там, за линией фронта, где б она ни была, бьется сила народа, которая не раз сказывалась в истории России. Собственно, это и должен был он преподавать детям, если б стал учителем... Он сжал губы. Да, все пути отрезаны. Но рота пойдет дальше, говорил взгляд Андрея, говорили глаза Семена, она пойдет дальше, и все-таки выберется к своим.
Немец настороженно следил за выражением лица, за движениями Андрея, Семена, стараясь угадать, что решат эти русские офицеры. Он, кажется, сказал лишнее. Он хотел расположить их доверительностью, сочувствием, наконец, а вышло, получается, плохо для него, очень плохо. Тот, второй офицер, даже сердито махнул рукой...
Семен махнул рукой и пошел к бойцам, улегшимся на траве.
Немец напряженно ждал: чем все кончится? Плохо кончится.
Но вот Андрей повернул к нему лицо, похоже, спокойное, не злое.
- Послушайте, гауптман.
И голос спокойный, почувствовал немец. Надежда, что все, может быть, обойдется, вызвала у него подобострастную улыбку. Он весь подался навстречу Андрею.
Андрей как бы забыл о немце, забыл, что вот сейчас обратился к нему. Усталость сковала лицо Андрея, и только какая-то мысль делала сухие и блеклые глаза его живыми. Он думал, не может же все это быть концом такому вечному, как Родина, Россия, Советский Союз... Вечное - вечно. И его переполняло желание говорить об этом. Не для немца говорить, - для себя, облегчить душу. Пусть бойцы, очень утомленные, отдохнут еще немного: здесь, в глубине леса, можно недолго побыть в безопасности.
Луг, на котором ночью остановилась рота, оказался довольно большим. Бывают такие разрывы в лесу. Ночью этого не увидеть. Да ничего, Вано, Пилипенко, Петрусь Бульба, Саша и Шишарев в сторожевом охранении. "Ничего не случится, через полчаса тронемся".
Небо освободилось от вчерашних облаков, и видно было, как начинало оно теплеть над лугом и через каждые минут пять все дальше и дальше яснело, и вот уже растянулось до высокой зубчатой полосы дальнего леса. Лес вершинами покрыл добрую треть неба, и край неба западал за черный верх чащи. Бледный свет ложился на луг, на бойцов, привалившихся к комлям отбежавших друг от друга берез. Поредевшая листва рождала первую тень на земле. И невысокий немец и короткая береза, у которой он стоял, отбрасывали назад тень, такую длинную, что она протянулась почти до сосен, начинавших лес по ту сторону луга.
- Садитесь, - кивнул Андрей немцу и уселся на траву. Он выдернул травинку и сунул в губы.
Немец все еще стоял.
Потом с неловкой торопливостью сел.
- Послушайте, гауптман, вы давно служите Гитлеру в его смертоносном деле? - Андрей приложил ладони к вискам. - Это уже не допрос, можете не отвечать.
- Я был во Франции, - сказал немец, уклоняясь от ответа. Он старался быть осторожным. - Там, знаете, такие же, как у вас, облака на небе, и бабочки такие же порхают по лугам, и такая же трава...
- Такая же трава?.. - прервал его Андрей насмешливо. - В чужих государствах, оказывается, вы интересуетесь главным образом бабочками и травой?..
- Я не договорил, простите, - испугался немец и поспешно поднял руку ладонью вверх, пальцы дрожали. - Все там такое же, как у вас, хочу я сказать. Но такого ожесточенного сопротивления мы там не встретили.
- Возможно. Но Гитлер непременно и там получит сокрушительные удары. Со временем. Подавить народ нельзя. Никакой. Что нужно вам от нас? От французов, от других? Кости наши, но мертвые, выпотрошенные черепа, в которых погас мозг. Нужна земля наша, нужны города и деревни наши, но без нас...
- Да, да, - поторопился согласиться немец. - Это ужасно, это ужасно! - даже вздохнул.
Андрей не обратил внимания на подобострастный возглас.
- И мы пока отдаем нашу землю. Только потому отдаем, что не успели сделать столько же танков, столько же военных самолетов, сколько сделали вы. Мы делали другие вещи. Не может же обыкновенное железо, которому придали задуманную форму смерти, торжествовать вечно! Нет, гауптман.
Немец моргнул набрякшими веками, будто в глаза дунул ветер. Андрею показалось, что уже видел это лицо с рыхлыми чертами - как бы равнодушное, лицо это скрывало в себе безжалостную жестокость. Лицо гитлеровца. Нет, он не был похож на немца, который возникал в воображении Андрея еще на школьной скамье и когда был студентом, собственно, совсем недавно. Он любил Гёте, Шиллера, Гейне, Рильке. По ним и судил о немцах. Гитлеровец нисколько не напоминал ему тех немцев, он как бы исключал их, зачеркивал.