Беляк отправился на жировку. Попрыгал, попрыгал и лег. Боязно. Кругом не видно ни зги. Встретишься еще нос к носу с лисой или волком. Нет, лучше уж переждать вьюгу. Под валежиной и теплей, и безопасней.
Русак залег в глубокой борозде, лежит — прислушивается. Свищет ветер над его головой, забивается под мех, холодит заячьи уши. Вдруг по снегу метнулся какой-то черный комок. Что это? Но раздумывать некогда. Русак пулей вылетел из борозды, нырнул в снежный вихрь и пропал в темноте. А через теплую лежку его, обсыпаясь на каждой кочке, перекатился, гонимый ветром, клок слежавшегося за осень сена. Знал бы косой, что это сухая трава! Разве побежал бы он с лежки? Да кто тут чего разберет в такой кромешной тьме!..
Лиса вышла на дорогу и направилась к деревне. Перебежала поле, спустилась к речке и… ткнулась мордой в свежий волчий след. Под обрывом след не заносило, и он пахнул на нее страшным запахом. Мышатница от неожиданности присела. Осмотрелась по сторонам. Потянула носом воздух, фыркнула и побежала прочь. С волками ей не по пути.
По-прежнему воет вьюга. Попрятались в гнезда синицы, рябчики забились в густой ельник, тетерева зарылись в пушистом снегу. А белка спит себе в теплом дупле. Метель ей не страшна: ни ветер, ни снег не залетают туда. Вот только бы куница не отыскала к ней лаз.
Под корнями сосны, в длинной, узкой норе, сладко посапывает нагулявший за осень жиру барсук. Он будет спать до самой весны и так и не увидит ни одной метели. Дремлет медведь в берлоге. Вот только пушистая рысь бродит по лесу, оставляя на снегу круглые, точно блюдца, следы. Этому ночному разбойнику метель по душе. Под шум леса можно неслышно подкрасться к зайцу, да и косулю задрать сейчас тоже самый подходящий момент. Бродит рысь, придирчиво обнюхивая каждую кочку, щурит круглые, янтарные, навьюженные ветром глаза. А наутро лес недосчитается одного из своих обитателей, случайно попавшегося на пути этой серой кошке с кисточками на ушах. Все будет сделано скоро и беспощадно, просто и обычно, как и каждую ночь. На сугробе, в кустах ольшаника вспыхнет короткая, кровавая схватка, кто-то погибнет, а насытившийся хищник пойдет на лежку. Метель запорошит остатки его трапезы, и никто ничего не узнает.
Стонет вьюга. Кружится ветер, наметая сугробы у пней и завалов. Падает снег. К рассвету в лесу без лыж не пройти.
СНЕЖНЫЕ ВАННЫ
День был серенький: ни студеный, ни теплый, ни ветреный, ни тихий. В поле дуло и подмораживало, а в лесу даже ветки не шевелились, и если бы хоть на минуту выглянуло солнце, на елках сразу бы расплавилась смола. Я надел лыжи и выехал со двора. За мной увязался мохнатый толстый щенок по кличке Топ. Отец у Топки фокстерьер, мать — лайка. Вот Топка и получился: ни дать ни взять плюшевый медведь, смышленый и забавный. В старых сказках добрые колдуньи давали путникам волшебный клубок. Катится такой клубок по земле и дорогу путнику указывает. Вот таким клубочком и покатился передо мной Топ. Только он не столько сам выбирает дорогу, сколько на меня смотрит. Видит, что я направо свернул, и сам направо заворачивает. Я налево — и он туда же. Прошли мы с ним через ельник и очутились на большой поляне. Вижу, через поляну заячий след тянется. Да не простой, а с замысловатыми вывертами. Метров десять нормальной стежки, а потом что-то вроде снежной ванны, в которой заяц барахтался. Не понял я, что тут косой вытворял. Ему по всем правилам полагалось эту поляну проскочить, а потом в лесу запутать свой след. Но он вел себя совершенно иначе. Стали мы с Топом разбираться. Осмотрели одну ванну, вторую, третью. Ничего не поняли. Купался заяц в снегу да и только. А зачем? Он ведь и так чистый! Пошли дальше. Опять те же самые «снежные ванны». Стал я их внимательней изучать. Разглядел по краям одной ванны следы маховых перьев чьего-то крыла, а потом и перо нашел, большое, серое с черной рябью, и пух легкий, мягкий, с таким же рисунком. Посмотрел я на Топа.
— Что, — спрашиваю, — понял?
Топ в ответ хвостом помахивает. Ничего, значит, не понял.
— А я, — говорю, — кой до чего додумался.
Прошли еще шагов сто. Наткнулись на капельку крови. Лежит она в снегу как замерзшая клюква, а рядом с ней еще несколько перьев. Потом капельки крови стали все чаще попадаться, и скоро целая цепочка их потянулась от заячьего следа в сторону. От этого места косой больше в снегу не купался и упрыгал в лес. Оставил я косого в покое, знал, что он после своих кувырканий близко не ляжет и, не торопясь, вдоль опушки отправился на розыски хозяина перьев. Топ по-прежнему клубком впереди катится. Пробрались мы сквозь осинник, ну и драчлив же он на морозе, так и норовит стегнуть тебя каждым сучком. Вдруг впереди что-то серое завозилось. Встрепенулось, шарахнулось в сторону, словно палые листья под ветром, и — кувырк в снег. Топ туда.