Вода оказалась не такой жгучей, как ветер, но очень густой и тяжелой. Пашка еле двигался. Руки и ноги повиновались ему с трудом, а вскоре, когда он перестал их чувствовать, ему стало казаться, что его вместе с льдиной ветер относит в океан и он плывет не вперед, а назад. Ему захотелось оглянуться посмотреть, где припой. Он изловчился и мельком взглянул на эту оторванную от берега льдину, чуть не ставшую для него могилой. Припой был уже далеко. Но Пашка все-таки успел разглядеть на нем свою одежду. Тогда он поплыл быстрее.
Как он очутился на берегу, Пашка уже не помнил. Он хватался за что-то руками, но не чувствовал, за что. Упирался во что-то ногами, но тоже не чувствовал, во что. Были ли это острые камни или гладкий лед, он не ощущал ничего. И только случайно оглянувшись, заметил на снегу розовые от крови следы собственных ног. Мокрая кожа мгновенно примерзала ко льду и оставалась на ней причудливыми лоскутками.
Собаки испугались голого человека, вылезшего из воды, и рванулись с места, не дожидаясь команды. Пашка едва успел ухватиться за нарты. Несколько метров они тащили его, волоча по снегу, но потом ему кое-как удалось забраться и лечь на нарты животом. К его счастью, верх нарты был покрыт тюленьей шкурой, краями которой закрывали ноги при длительной езде. Пашка завернулся в нее весь. Холода он уже не чувствовал давно, но под шкурой легче дышалось и на нартах держаться в таком положении тоже было гораздо удобней. Собак он не подгонял, у него не хватало для этого сил. Но они и сами бежали очень быстро.
Пашка вначале попытался было разобраться, в каком направлении его везут, но вскоре потерял к этому всякий интерес. Ему стало тепло и потянуло в сон. Он закрыл глаза и сразу почувствовал себя не на нартах, а на байдаре. Байдара плыла по волнам, и его приятно качало. Перед глазами мерцали оранжевые сполохи, за кормой байдары весело плескалась волна. И сполохи, и байдара, и волны — все было теплое. Потом откуда-то прямо из-под воды вынырнула большая зеленая пальма, на ней сидел ярко-розовый попугай и смотрел на Пашку. От попугая и пальмы тоже веяло теплом. Пашка сразу же узнал длинноносую птицу, улыбнулся и погрозил ей пальцем. «А где же слон? — вспомнил он. — У него такие мягкие и теплые уши. Вот бы показать его матери. Она бы обрадовалась», — снова подумал он. Слон, покачивая головой, вышел из-за пальмы. Пашка потянулся к нему, но вдруг раздался шум и блеснул яркий солнечный свет. Байдара, сполохи, попугай, зеленая пальма и слон сразу исчезли. Пашка увидел крыльцо зимовки и свалился в снег. Собаки залаяли, дверь зимовки открылась, на порог вышла Пашкина мать, что-то закричала и бросилась к Пашке. Пашка сразу успокоился, сказал: «Мама», — и закрыл глаза. Больше он ничего не видел и не слышал. А на крыльцо зимовки следом за матерью выбежали Эрмэчин, начальник Степанов, врач Андрей Иванович и радисты. Они подхватили Пашку на руки, занесли его в дом и положили на стол. Андрей Иванович достал самую большую бутылку спирта, намочил спиртом шерстяную перчатку и стал быстро-быстро растирать Пашку этой перчаткой с головы до ног. Ему стали помогать все.
— Отойдет? — спросил кто-то из радистов, с тревогой глядя на Пашку.
— Конечно! — уверенно ответил Андрей Иванович. — Живехонек будет. Сейчас очнется.
— Ну и сорванец! — не выдержав, ухмыльнулся Степанов. — В сосульку превратился, а домой добрался.
Скупой на похвалу, полярник слишком ясно представил себе все, что случилось во время охоты, чтобы удержаться от ласкового слова.
Скоро у Пашки заломило руки, и он действительно пришел в себя. Боль разлилась по всему его телу. Пашка увидел склоненные над ним улыбающиеся лица и застонал.
— Ничего, ничего, крепись, — подбадривал его Андрей Иванович, — это тепло по тебе пошло. Ну и молодчага ты оказался!
Боль в теле становилась все нестерпимей. Особенно сильно ныли ноги. Чтобы не чувствовать их, Пашка прикусил себе губу, но по сравнению с тем, как ломило ноги, это новое, самим им придуманное мучение показалось ему чем-то вроде легкого щипка.