Перед глазами его снова поплыли разноцветные сполохи. Он все вдруг вспомнил и в первый раз за все это время по-настоящему испугался того, что пережил. От страха ему стало трудно дышать. Он чуть не задохнулся, широко раскрыл рот и хотел заплакать. Люди, окружавшие его, рассмеялись.
— Вот так выдумал! — добродушно улыбаясь, проговорил Степанов.
— Ну что это ты? — удивился Андрей Иванович. — Такой храбрый охотник, и на тебе — слезы! Все уже прошло. О чем тут плакать?
Пашке стало стыдно. Он всхлипнул и, давясь от обиды, проговорил:
— Да книжку жалко.
— Какую книжку? — не понял Степанов.
— Учитель ему подарила. Красивая книга был, — объяснил Эрмэчин.
— Птица на ней сидела. И слон… — добавил Пашка.
— Слон? — переспросил Степанов.
— Да, слон, — подтвердил Пашка, — большой, синий.
— Ну, синий! Это ты, брат, того… синих слонов не бывает, — усмехнулся Степанов.
— Нет, бывает. Синий! — заупрямился Пашка.
— Синий слон? — вмешался в их разговор Андрей Иванович. — Да у тебя, никак, жар начинается?
Он положил свою большую руку Пашке на лоб и покачал головой:
— Ну да, так и есть. Давай-ка под одеяло.
Пашку уложили в кровать, накрыли одеялом, напоили чаем с малиной, дали лекарство и оставили вдвоем с матерью. Мать села возле него и начала рассказывать ему сказку. Пашка крепко сжал в кулаке материну кофту, отвернулся к стене и… тихо заплакал от страха, который еще не совсем прошел, от боли и радости, что все так хорошо кончилось.
Большие круглые слезы выкатились у него из глаз и медленно растеклись по щеке. Плакать, конечно, было стыдно. Но ведь, кроме матери, этого никто не видел. А мать? Мать — женщина. Она не осудит, она все поймет и пожалеет.
НА ДАЛЬНЕЙ ПРОСЕКЕ
Егерь Матвей снял шапку и, бросив в нее стопку картонных пыжей, предложил:
— Тяните.
Каждый из нас по очереди достал из теплой овчинной ушанки по одному пыжу и прочитал номер. Мне достался двенадцатый.
— На краю стоять будешь, — пояснил Матвей и, надев шапку, добавил: — Весь зверь на тебя пойдет. Рот не разевай. Особливо «профессора» карауль. До того вредный зверь, спасу нет! Осенью нашего деревенского пастуха чуть до смерти не зашиб.
Я обещал смотреть в оба, хотя и не очень верил в счастливую силу своего номера.
Матвей, осторожно ступая по скрипучему, до глубины промерзшему снегу, расставил нас вдоль просеки. Мой номер был последним на опушке. Я прижался спиной к высокой, развесистой сосне и, оглядев равнинную синеву заснеженного поля, стал пристально вглядываться в разросшийся передо мной боярышник. Я старался отыскать в сплетении стеблей такие просветы, через которые можно было бы смотреть в глубину леса.
Матвей ушел к загонщикам. В моем распоряжении оставалось минут сорок. Мороз жег щеки. Колючий воздух царапал нос и давил надбровья. Однако дышалось легко, и, если бы не ослепительное солнце, лучи которого беспощадно слепили глаза, я, кажется, был бы готов стоять здесь до полного оцепенения. Тот, кто часто бывал на облавных охотах, знает, сколько томительной прелести таят в себе минуты ожидания первого «Ай-яй!» — которое, как выстрел, разрежет тишину и превратит тебя из очарованного созерцателя в сплошной комок нервов, в котором весь ты лишь глаз да ухо, да неподвижно застывшие, прилипшие к раскаленным от стужи стволам коченеющие руки. Но это было впереди. А сейчас, пока Матвей размашисто вышагивал по просеке, у меня еще было время хорошенько разглядеть и послушать все, что творилось в этот трескучий полдень вокруг.
По подсчетам егерей, на участке леса впереди нас должны были быть три лося. Но отстрелять нам разрешалось только одного. Поэтому я снова и снова всматривался в мохнатые лапы елей и голые окостеневшие сучья осинника, надеясь отыскать более удобные лазейки для своего глаза. Увидеть зверя на подходе — значит наполовину обеспечить себе успех охоты. А мне хотелось помериться силами с «профессором», старым быком, не раз счастливо уходившим из оклада.
Лес передо мной стоял нахохлившийся, залитый желтым, светом, посеребренный морозом, воедино сковавшим и деревья, и воздух, и белый бурун облаков, ребристой грядой застывших вдоль горизонта. Чуть правее от места, на котором я стоял, в просеку, словно ручей в протоку, вливалась узенькая тропа. Я знал, что с этой тропы стрелять было бы удобно, но боялся сделать лишнее движение: если уж я отчетливо слышал пересвист клестов, облепивших макушку ели далеко в стороне от моей сосны, то каким же пронзительным и громким должен был показаться обитателям леса скрип снега под моими валенками! Ведь все, кто летали, прыгали и бегали по этому лесу, гораздо острее воспринимали звуки, родившиеся в нем. Поэтому я не двигался, а только поглядывал вправо да влево, повыше да пониже, оставаясь неподвижно стоять так, будто тоже вмерз в воздух вместе со всеми этими осинами, елками и соснами, что окружали меня с трех сторон.