Сколько прошло времени в таком ожидании, я не знаю. Но я уже успел приглядеться к лесу и полю и даже попробовал представить себе, как буду действовать, если зверь выйдет не на соседа, а именно на меня. Впрочем, эта игра воображения занимала меня очень недолго. Я решил, что дразнить судьбу нет никакого смысла, что гораздо уместнее думать как раз об обратном, что я не только останусь без выстрела, но и вообще никого не увижу, так как зверь осторожен и ему нет никакой надобности выходить в поле на глаза всей деревне. Зависть — штука плохая, а особенно на охоте, поэтому я старался не думать об остальных стрелках. Я долго любовался россыпью голубых и розовых огней, щедро разбросанных по сугробам, пока не остановил свой взгляд на метелке конского щавеля, на которой, как розы, пунцовели два снегиря. Птицы деловито обклевывали метелку, осыпая на снег семена растения. Вдруг далеко впереди, куда одному ему известными путями пошел Матвей, раздался отчетливый протяжный крик: «Ай-яй!» Казалось, воздух закачался. Крик поплыл, полетел. К одному голосу прибавились другие, такие же звонкие, пронзительные, раскатистые, и весь лес загудел. Слетели, испугавшись, снегири, оставили свои шишки клесты и, шумной стайкой сорвавшись с ели, пролетели над просекой прочь из оклада. Я видел все это только мельком. И сейчас же для меня перестали существовать и деревья, и птицы, и колючий, уже порядком намучивший меня мороз. Я превратился в слух и затаил дыхание.
— Ай-я-я-я-яй! Гоп-гоп! Дай-дай-дай-дай! — неслось по лесу с безудержной удалью.
— Пошел! Пошел! — вырвалось из хаоса этих криков предупреждение Матвея.
— Держи! — раздалось из глубины оклада.
Затаив дыхание, весь охваченный порывом особого, ни с чем не сравнимого напряжения, известного только тем, кто знает, что такое удачный выстрел, я замер с полуоткрытым ртом в ожидании. Знал, что зверь стронут. Что он, прислушиваясь к каждому легчайшему шороху, не идет, а крадется сейчас по снегу, готовый в любую секунду рвануться прочь и уйти от малейшей, едва замеченной опасности. Знал я и то, что если Матвей не ошибся и в окладе вместе с другими лосями действительно обложен старый, стреляный бык, с девятью отростками на рогах, то и он тоже чутко слушает сейчас лес, страшась не столько разноголосой переклички егерей, сколько той подозрительной и коварной тишины, на которую, как ветер волны, гонят его их голоса. Воображение подсказывало мне, что он заходит сейчас то вправо, то влево, останавливается, топчется, поворачивает назад, снова идет вперед и никак не может решить, куда же рвануться окончательно. Этот вопрос больше всего мучил теперь и меня. Куда все-таки побежит сохатый? Под чей выстрел подставит он свою грудь, обманувшись предательским безмолвием чащи? Сердце у меня напряженно колотилось, на лбу от волнения выступила испарина.
И надо же так случиться, чтобы в момент такого томительного ожидания, когда, казалось, между деревьями вот-вот замелькают стройные ноги животных, ко мне, как ватный ком, выкатился здоровенный белячина и, стригнув раз-другой ушами, уселся напротив как ни в чем не бывало. Но не до него мне сейчас было. Я даже не мог хорошенько его разглядеть и насторожился еще сильнее. Предчувствие подсказывало, что раз косой выбрал это направление, значит, не так уж плохо стою я под своей сосной и может статься, что следом за беляком на опушку выйдет зверь покрупнее.
Голоса между тем приблизились настолько, что я без труда смог определить, как шли загонщики. Те, что двигались на меня справа, вырвались вперед. Середина и левый край явно отставали. Волей-неволей последние номера стрелков очутились в наиболее выгодном положении. Возбуждение росло. Беляк упрыгал прочь. Я пристальнее вгляделся в просветы чащи… и совершенно неожиданно для себя увидел лосей в поле. Их было два. Высокая, с горбиной на холке корова и налитой, лоснящийся на солнце бычок-трехлеток. Они шли строго вдоль опушки. Корова шла впереди, осторожно переступая и озираясь по сторонам. Бычок — метрах в трех от нее. Сердце у меня забилось так, что я отчетливо чувствовал каждый его удар: и в ушах, и в груди, и в ладонях, и в пальцах рук, которые из окоченевших сразу теперь стали горячими и гибкими. Первое, что пришло мне в голову, — немедленно спрятаться за сосну. Я стоял совершенно незащищенный, весь на виду у лосей. Они не могли меня не видеть. Но я не двинулся с места и не пошевелился, даже не повел бровью, а как стоял, широко расставив ноги и крепко сжимая обеими руками штуцер, так и окаменел. Видеть-то меня звери, конечно, видели, да за кого принимали? Они шли строго в направлении моей сосны, никуда не сворачивая. Время от времени корова замедляла шаг, но приближающиеся голоса егерей снова толкали ее вперед. Голоса были страшнее неизвестности, и бычок раза два опережал мать, забегая вперед, но всякий раз, потеряв ее из виду, поворачивал назад и послушно пристраивался за ней.