От внезапности я и онемела, и остолбенела, с места двинуть не могу. Желаю вскрикнуть, а звук пропал, одно шипенье. Старики пока ни о чем не подозревают, хотя присмирели маленько, но еще не могут понять, в чем дело. Тут девка, как заплачет-да-зарыдает, как завопит:
– Вытащите меня, люди добрые, из болота, век благодарить буду, – а голос трескучий, страшный, прям, за самую душу хватает.
И такая страсть одолела мною, такой страх в печенку влез, враз, вся, и посинела, и позеленела. Шкура по мне пупырышками укрылась, ровно гусиная стала.
Все, – думаю, – это смерть за мною пришла. Зажмурилась, а когда разлепила зенки, гляжу, чудище прямо на меня прет. Не бежит, а ровно плывет по земле, чудно так, даже лапами не перебирает. Я уж, как зареву, где и голос взялся! Мужики со страху тоже завопили, понеслись на меня, а их сам дьявол за моей спиной встречает. Деды, как глянули на это зрелище, где и силы взялись!
Не знаю, как воротились! На все запоры затворились, на печку и неделю в себя приходили. Дед мой до сих пор из избы не глянет. Пить даже покинул, все молитвы, какие знает, читает. Я вот нашла в себе силы за водой сходить, поесть-то охота.
– Кондрат с Тимофеем где? – спрашивают из толпы.
– Не слезают с печки, за двери носа не кажут. Соседка говорит, переменился муженек, то слова без брани не произнесет, а это такой любезный стал, что не узнать. Все через простите и пожалуйста, все лопочет, что видал свою кончину.
– Пить меньше надо, тогда и видеться ничего не будет. С пьяных глаз всякая чертовщина может показаться!
– А как же, Комариха? Она совсем трезвая была.
– И когда это ее можно трезвой увидеть?
– Да не надо наговаривать, выпить, конечно, баба любит, но, чтобы напиваться, никогда.
– Сколько в лесу не ходили, бывало, ночевали, когда сено заготавливали, ничего не видели, не слышали такого.
– Не могли столько человек обмануться!
– Значит, в самом деле, что-то завелось. Проверить не мешало бы.
Мужики закурили, собравшись в круг. Осторожны были в выражениях. С чем черт не шутит, может и в самом деле, не врет баба?
Тула, как всегда, подошла с мужем. Она что-то рассказывала ему, звонко смеясь, успевая посматривать по сторонам и замечать все, что стоило ее драгоценного внимания.
– Чего собрались? Никак праздник какой – подошли к встревоженной толпе, – намечается? Свадьба что ли? – Ее живые глаза хватко выдергивали лица из толпы.
– А это кто? – показала на Дану.
Все оглянулись. В пылу увлекательного рассказа никто не заметил, как подошла девушка
Она стояла в толпе, внимательно вслушиваясь, и никак не могла понять, где такое чудо могло произойти, сколько живет в лесу, и ни разу ни с чем таким не сталкивалась.
Хотела оспорить, но потом решила обождать, мало, что может повлечь за собой ее вмешательство. Тула еще раз переспросила о пришедшей незнакомке. Ее муж – местный староста, и она часто пользовалась правом главного в деревне. Девушка вышла в круг, уважительно поклонилась всем собравшимся, учтиво взглянула на все еще обворожительную, такую же солнечную, как и прежде, Тулу, почтительно склонила голову перед ее мужем, догадавшись, что он первый человек в деревне. Видный, слегка седоватый мужчина бросил скорый взгляд на девушку и споткнулся об ее искренний, чистый и такой необыкновенно синий взор. Глаза их, встретившись, застыли на мгновение, и воровато разбежались, неловко уткнувшись в землю. Тула мигом почувствовала угрозу своему безоблачному, счастливому семейному бытию.
– Откуда пришла? – наступательно насупила брови.
– У меня погибла матушка, когда сгорела наша изба. Я осталась одна и без ничего. Пришла в деревню, как советовала соседка, чтобы не умереть с голоду. – Дана сказала все, как советовала Клава.
Тула смотрела на полуголую в оборванном платье девушку и злость распирала ее. Вишь, разрядилась как, на жалость бьет.
– Где твои вещи? – участливо спросил кто-то.
– Разбойники в лесу напали, все забрали, еле спаслась.
– Да слышали, намедни, шум в лесу. Выстрелы, пожар.