– Маменька милая, маменька родимая, видела жени-ха своего непутевого в объятиях девушки.
– Эка невидаль, – отмахнулась Тула – Он каждый день с кем-то обнимается и целуется, ну и что с того, пусть аппетит нагуливает, потом любить крепче будет.
– Мама, он сегодня замуж предлагал приблуде.
– Этого еще не хватало, – закипела, как самовар Тула, – мало ей, что отца твоего с ума свела, ходит как отмороженный, так еще и жениха отбить хочет, не бывать этому никогда, – добавила решительно. – Свадьбу сыграем нынче же!
Девушка, вся в слезах, молча соглашалась с матерью. Она боялась потерять друга милого.
XI
Дана пришла к березе. Прислонилась к стволу, шершавому и прохладному, вслушиваясь в тихий, успокаивающий шум листьев. Дерево чуть слышно шептало девушке о бренности нашей жизни, все пролетит – пройдет, время смоет обиды, надо только уметь надеяться и ждать,
– Не спеш-ш-ши, – шуршали листья березы. – Ш-ш-жди, – шелестела белоствольная. Ш-ж-жди.
Никого пока не было. Дана молча, сквозь слезы смотрела на пылающий закат. Ей так захотелось попросить помощи и поддержки у небожителей:
Зори вы мои ясные, зори вы мои красные. Ходите вы высоко, видите вы далеко. Не идите вы ни в лес густой, ни на поле широкое, ни в горы высокие, ни на море далекое, а идите вы к моему другу сердечному, зазнобушке моему неверному. Пролейте вы свет на его душу, зажгите в ней любовь ко мне. Губы его, чтобы имя только мое шептали, глаза его только меня бы видели, сердце его только по мне бы страдало.
Как лебедь без белой лебедушки горюет, как Луна по Солнцу тоскует, как Земля без дождя сохнет, так и милый друг мой без меня бы страдал, таял и тосковал.
Зорюшка моя золотая, матушка родимая, сними мое горюшко росами чистыми, дождями обильными, смой с души моей печаль каменную, забери обиду сердечную, другом любезным нанесену. Укрепи в нем любовь ко мне. Давеча так жарко целовал – миловал, а нынче бросил, даже не взглянув напоследок, обидев словами горькими. Обронил в сердце девичье, глупое, неразборчивое, семя обиды черной, печали безутешной. Я полюбила его, поверила словам обманчивым, понадеялась на душу добрую, сердце верное. Получилось, как судилось. Помоги мне, зоря моя алая, краса чудная, небывалая.
Я любить только его хочу, и он, чтобы только меня любил.
Ныне и присно и во веки веков. Отныне и довеку, на многия лета.
Дана проговаривала слова, искренне веря, что они помогут, как молитву шептала их, глядя на горящий закат. На душе становилось легче, казалось, все еще можно изменить, поправить. Успокоенная, пошла домой, твердо решив, что утро вечера мудренее, не останется лебедушка без лебедя белого.
Вскоре подошла Комариха. Сегодня была как никогда, заботливая и внимательная, принесла в подоле фартука дюжину cвежих, ароматных пирожков с ягодами, под мышкой небольшой туесок с медом. Дары эти предназначались Дане и только Дане, но разве могла Комариха допустить такую нелепую небрежность, хватить приблуде и одного, а без меда тем более обойдется, чай не принцесса, чтоб такие угощения задарма принимать. Льстиво улыбаясь, жмуря глаза свои хитро, сунула пирожок девушке под нос, чаю еще горячего налила и спряталась за печкой, пробуя свежий медок. Вкуснотища!
Дана нехотя откусила кусочек пирожка, который явно в горло не лез, хлебнула воды глоток, задумалась и невольно склонила мигом ставшую тяжелой голову на руки. Пелена обволокла гнетущей дремой сознание, веки склеились намертво и туман густой, жуткий безраздельно окутал разум. Боль, с неистовой силой вгрызаясь в грудь, впивалась в жилы, глухими ударами молота отражалась в затылке. Кто-то тихо и требовательно зовет, за собой ведет. То ли вихря дуновение беглое, то ли ручейка журчание звонкое, только вдруг увидела себя на берегу водоема сказочного и так легко и покойно кругом, ни боли душевной, ни боли телесной. Блаженная, осматривается и замечает повсюду густые заросли кустарника с тяжелыми гроздьями черных ягод, а ноги уже сами несут ее к спасительной заводи, где Нора на берегу, красивая, молодая, но зачем-то в платье черном, усмехается, любуется видением чудесным, где лебеди нежные, белоснежные, в отражение свое глядя, друг за другом скользят по водной глади грациозно, высокие шеи изогуты гордо, шелковистая мантия крыльев снега чище. Здесь нет места предательству и нет измен. Эталон любви и верности, но в кружении величавом явно грусти хрустальной слышится звон бесконечный.
Луна всплыла из порваной кромки облаков, свечением божественным посеребрила гладь зеркальную, и, о, диво дивное, в блеске волн, зажженных лунным сиянием снежный окрас у отдельных лебедей, стал синим. Нора перстом кажет на птиц волшебных и произносит едва слышно, – Скорые свидания украдкой не претят и лебедям; белый лебедь – к любви светлой, бесконечной; синий лебедь – к любви изменчивой, обманной. Белый лебедь – к объятиям невинным, синий лебедь – к слезам и огорчениям.