– Госпожа, вы слишком добры!.. – девушка чуть покраснела от похвалы.
– Все, помалкиваем, идем в гостиницу, и внимательно смотрим по сторонам!.. – скомандовал Винсент. – Не хватало еще натолкнуться на человека с цепким взглядом, а такие тут наверняка имеются...
Когда же мы оказались в своем номере, то первым делом Винсент обратился ко мне:
– Лиз, ты хорошо пишешь?
– Думаю, да.
Еще бы я не умела! Если учесть то количество учителей, которые в доме тетушки ежедневно занимались с нами по многу часов подряд, то было бы удивительно, если б я не освоила письменность, причем на нескольких языках.
– Тогда ты сейчас напишешь письмо под мою диктовку.
– А почему бы тебе самому...
– Нет, что ты!.. – замахал руками Винсент, не дослушав меня. – С горечью должен признать, что почерк у меня скверный.
– Что, все настолько плохо?
– Увы, да. Эстетического удовольствия от моей писанины никто не получит. Стыдно в том признаться, но если бы ты видела мой почерк, то у тебя враз отпали бы все вопросы – те неровные строчки, которые я вывожу на бумаге, разобрать, конечно, можно, но для этого надо приложить немало усилий. На Дорена тоже можешь не смотреть – у него почерк еще хуже, чем у меня, хотя подобное почти невозможно, но, как говорят умные люди – нет предела совершенству.
– Вот-вот... – усмехнулся Дорен. – Самому стыдно глядеть на собственные каракули – недаром мать сказала, что я пишу примерно так же, как курица лапой...
– Все ясно... – со вздохом сказала я, усаживаясь за стол. – Диктуй...
Письмо предназначалось для капитана «Белого дельфина». Если коротко, то в нем было сказано следующее: господин капитан, к вам обращается тот человек, который вчера просил вас отвезти его с друзьями на родину, и даже в счет этого оставил небольшой аванс. За короткое время, прошедшее с того времени, обстоятельства несколько изменились. Дело в том, что сейчас по всему городу идут обыски, и мы не исключаем, что ищут именно нас, хотя в действительности все обстоит не совсем так, как утверждает здешняя стража. Должны сказать, что мы всего лишь стремимся вернуться домой из плена, и потому просим вас о помощи. Конечно, господин капитан, вы имеете полное право отказаться, если не желаете брать на себя излишний риск, и если не считаете возможным подвергать свой экипаж ненужной опасности. Мы поймем ваш отказ, и более не станем вас беспокоить, но если вы все же решите оказать нам содействие, то для короткого разговора можно встретиться, и обсудить подробности, в том числе и то вознаграждение, которое вы посчитаете должным запросить за помощь и немалый риск. Понимаем, что у вас осталось совсем немного времени до принятия решения – через несколько часов «Белый дельфин» собирается отойти от причала, так что мы примем любой ваш выбор. Если же вы решитесь нам ответить, то ждем вас или в «Летящем альбатросе», или в любом другом месте по вашему выбору.
– Думаешь, капитан нам поможет?.. – поинтересовался Дорен.
– Он мне показался нормальным мужиком... – пожал плечами Винсент. – Конечно, от этого человека не стоит ожидать изысканных манер, но иногда подсознательно чувствуешь, кто стоит перед тобой. На мой взгляд, капитан человек слова... Лиз, дай-ка мне письмо, прочитаю, как ты записала то, что я говорил.
Однако когда в руках молодого человека оказался лист с текстом, он удивленно протянул:
– Ничего себе!
– Что случилось?.. – не поняла я. – Ты где-то нашел ошибку?
– Нет, ошибки тут точно быть не может... – похоже, что Винсент подбирает нужное слово. – Здесь другое... У меня просто слов нет!
– В чем дело?.. – подошел к нему Дорен.
– Смотри сам!.. – и Винсент протянул тому лист. – Ну, что скажешь?
– Вот это да!.. – Дорен даже с уважением посмотрел на меня. – Такого я точно не ожидал! Загляденье! Лиз, где ты так красиво писать научилась?
Так вот в чем дело! Я-то никак не могла понять, что так удивило моих спутников, а оказывается, причина была в моем почерке, которым я имела полное право гордиться. Тетя Фелисия считала, что для женщин нашего круга крайне важно не только воспитание, манеры и умение держаться, но не менее важен красивый почерк. Сама тетушка писала просто изумительно, и при взгляде на ее записки можно было понять, что это такое – настоящая высокая каллиграфия, которую способны повторить очень и очень немногие. Хуже другое: тетя Фелисия требовала столь же безупречного написания и от членов своей семьи, а потому наши многострадальные учителя потратили огромное количество сил и терпения, чтоб мы, их не очень прилежные ученики, достигли одобрения тети Фелисии. Сколько времени (точнее, лет) у меня ушло на эти нудные, выматывающие занятия с пером и бумагой – об этом лучше не вспоминать, но в конце моих тяжких мучений тетушка осталась если не полностью довольной результатами моих трудов, то сказала, что «это пусть и не идеально, но сравнительно неплохо». Ну, в устах тети Фелисии это была достаточно высокая оценка.