— Обидно: я смотрю: подходит Сигурд в камуфляже. Я ему: "День добрый, путник!", а он меня раз — руками по плечам, и говорит: "Я волк, я тебя загрыз!" Если бы я сразу поняла, что он — зверь, то я бы с ним даже не поздаровалась. А тут — ни костюма, ни маски, откуда я знаю, что он волк? Где он видел волков в камуфляже? Неотыгрыш полный. А чего поделаешь? Пошли мы в мертвятник. Потом Странник сказал, что он с Сигурдом разберется, и чтобы я в мастерский лагерь вечером приходила…
Лель запоздало всхлипнула, но, видимо, решив больше не расстраиваться, констатировала:
— Сволочи они все — и Сигурд, и Странник… Слушай, Дракон, а я у вас переночую, ладно? А то к себе идти уже ломы…
— Ложись, конечно. Тут спальников полно.
Дмитрий Сергеевич ни за что бы не отпустил девушку посреди ночи, не проводив ее, но идти куда-то страшно не хотелось. Поэтому они уснули вдвоем, прижавшись друг к другу, как котята. Уже задремывая, старый профессор подумал, что здесь, в лесу, рядом с молоденькой девушкой, он наконец-то будет спать нормально, как в молодые годы, когда его было пушкой не добудиться. В принципе, так и получилось, даже когда кто-то залез в палатку и стянул с него половину спальника, он только ругнулся спросонья.
9.
В отличие от Лель, выспавшийся днем Старый Оружейник, как только второй раз вышел из мертвятника, сразу отправился в кабак. Он смутно надеялся встретить там внука, к тому же в лагере оставались только Кили с Галадриэлью, а мешать влюбленной парочке не хотелось. По дороге Владлен Степанович чуть не заблудился: знакомый лес ночью казался чужим и каким-то колдовским, но, в конце концов, услышал гитарные переборы и выбрался к костру. В кабаке действительно собралась куча народу. Ночью Игра не шла, поэтому тут были и доспешники Черного Отряда, и их непримиримые "враги" — бессмертные, и ракшасы, и эльфы, и перевертыши. Пили чай и не только чай, болтали. Бородатый парень в костюме лесного эльфа-рэйнджера пел:
"На круто посоленной снежной крупой
Взлетающей палубе
Нас, вместе собравши, везут на убой
Гаральдовы баловни…"
У эльфа был мощный и чистый баритон, эхом отдававшийся в ночном лесу, и Старого Оружейника даже дрожь пробрала от этого пения.
Бородач взял последние аккорды, наступила тишина. Потом поднялся высокий брюнет, чем-то похожий на тореадора, хотя одет он был не в игровушку, а в обычные джинсы и косуху:
— Раз пошла такая пьянка… Волосатый, дай гитару…
Голос у "испанца" был резкий, металлический, как у тех, кто поет рок:
"День-ночь, день-ночь, мы идем на Лориэн,
День-ночь, день-ночь, все на тот же Лориэн"…
И было в этом пении что-то такое, что заставило всех напрячься, из темноты леса пахнуло тревогой, где-то далеко пронзительно закричала какая-то ночная птица…
"Я шел
сквозь ад
шесть недель,
и я клянусь,
там нет ни тьмы,
ни жаровен, ни чертей… "
Певец сорвался на фальцет, гитара рокотала, и в этом рокоте явственно был слышан мерный топот солдатских колонн:
"И только пыль, пыль, пыль, пыль
от шагающих сапог,
и отпуска нет на войне"…
Допев, парень отдал гитару, бесцеремонно потянулся к "полторашке" с чем-то спиртным, налил себе полную кружку, выпил залпом.
— Чего это он? — спросил Старый Оружейник у Кошь, рядом с которой устроился, придя в кабак.
— С Ирбисом бывает, он в Чечне служил, — ответила Кошь и гибко скользнула к певцу, обняла за плечи, что-то зашептала.
Гитару взяла какая-то девушка:
"Благодарю за ясный тихий свет,
Лишь на меня направленного взгляда,
Когда иду во тьме, и жизни нет…
И смерти нет. И ничего не надо".
— Знаете, Владлен Степанович, — задумчиво проговорила сидевшая рядом Милочка Тихомирова, — это только кажется, что народ просто играет, а на самом деле они стараются, чтобы та война, которая в душе, не прорвалась наружу…
Снова запел Вилли-Волос. Он пел про альбигойцев и про то, как шли на костер еретики, уверенные, что по ту сторону пламени их ждет рай. Яростная молитва взлетела в вышину, затрещал костер, выбрасывая облака искр, и казалось, что звезды на черном летнем небе вздрагивают в такт струнам.