- Так это буква «М»?
- А вы думали «W»? Нееет, - рассмеялся и зафыркал Малецки. - Я бы сам не догадался, а так интригует верно? Загадочно и солидно!
Тут Малецки попытался поймать руку Луиса и вручить ему ненавистную визитку. Хименес вывернулся в последний момент. Джеф не растерялся – попытался сунуть карточку Луису в карман, но и этого не смог. Промазал. Она упала Луису под ноги. Джэф присел на корточки, подбирая визитку, и сделал что-то странное.
У самого носка черных лакированных туфель мистера Малецки оказались несколько красных капель.
«Кровь?!» - подумалось Луису.
Малецки же поднял карточку, как бы неловко мазнул ее по каплям, размазав красное по букве своей смешной фамилии, спрятал визитку в пиджак, а капли на кафеле затер носком ботинка. И все это не выпрямляясь, сидя на корточках, поджав толстые ножки.
Малецки поднял голову на Луиса и снизу вверх уставился круглыми глазами.
- Дочь моя все придумала, чтобы было презентабельно, понимаете? – улыбался Джэф. Хименес только пожал плечами. Тот продолжил, - А главное, самое интересное происходит, и никто даже не сморит!
Малецки стал рыскать глазами по полу и по туфлям людей, столпившихся в галерее.
Хименес невольно последовал его примеру, и первым делом обратил внимание на туфли самого Малецки. Черные, наверняка итальянские, лакированные, начищены до зеркального блеска, но туфли были совершенно крошечные. Луис даже подумал, что у него тридцать шестой - детский размер.
«Да, смешной толстяк с мизерными ножками…» - поежился Луис.
Дальше он заметил на сером полу еще несколько темных пятен. И только это произошло, как мистер Малецки вскинул лицо с каким-то растерянным выражением – бесцветное мучнистое лицо перезрелого мальчишки.
- Вам знакомы натурщики дона Кесада? – спросил Джэф резко.
- Косвенно, - отмахнулся Луис.
- С тех пор как мы в Денвере, я уже успел спеться кое с кем…. – Джеф кивнул в сторону картины «Апокалипсиса», оставаясь сидеть. Луис подозревал, что Малецки будет трудно встать без его помощи. - Им очень хочется глянуть на картину поближе. Вот мистер Беннер – или лучше, нет… - стал сбиваться Малецки и позволил себе небольшой восточно-европейский акцент. - Я тут давно, а все не знаю, как себя поставить и как о себе заявить. П-простите, - повинился он и, как бы взяв себя в руки, продолжил, - Вот мисс Харди, желает этого… ну подскажите! - Малецки защелкал пальцами на дамочку с бокалом шампанского чуть в стороне от Луиса, - героиновый шик, вот. Вот! Все в ней от годкой моды. Но она в глаза ничего подобного не видела, и отец бы жестко порол ее за одно только упоминание, а может и за мысль. Католики! Вон мистер Батлер, старик - на все руки мастер. Реставратор. Но сколотил состояние как ростовщик и жадина. Сын у него шулер. Там его ноги, кстати. Вон, на стене.
- Чьи ноги? – переспросил Луис, заворожённый. Болтовня Малецки будто усыпляла его.
- Ноги сына.
- Подождите… - Хименес обернулся на картину с десятками ступней.
- Да вы не думайте, он их сам себе заказал. Нет, нет, не отец, - замахал энергично Малецки. - Сын заказал дону Кесада, сам для себя. Или для жены. Я не разобрался.
- Да откуда вам знать?
- Я в Денвере уже полтора месяца. Будто целая жизнь. Вы тут все помешаны на искусстве.
- И что? – не понял Хименес, - как это связанно… вы же?
- Я строитель, точно, или может юрист, да в целом все одно и то же. Мне тут, по большому счету, делать нечего.
- Может, вам помочь? – Луис протянул Малецки руку, но Джэф медленно поднялся, на счастье Луиса, не приняв помощи.
Повисло тяжелое молчание. Наконец Малецки отвернулся от Луиса к Эмилю, как раз в тот момент, когда художник поклонился, прижимая руки к груди. Пена кружев скользнула вниз, оголяя до локтя длинные жилистые предплечья. И тонкие поперечные шрамы на запястьях. Шрамы на солнце не загорали и сильно выделялись на бронзовой коже.
«Браво, Кесада, - ворчал Луис про себя. Эмиль резко опустил руки, как будто вспомнив про шрамы. Поспешно поправил пышные рукава, - и шрамы, и рубаха, и звезды… Все выдержанно идеально. Конечно, репортёры успели шрамы сфотографировать». Сторонний человек, малознакомый с Эмилем Кесада, мог бы заподозрить в нервном жесте художника естественность и стыд, но только не Луис.