В этот момент Том, подошедший ближе поглядеть на «Апокалипсис», вдруг вернулся к матери очень взволнованный. Мальчик стал что-то порывисто шептать ей на ухо. Пока она выслушивала сына, улыбка медленно таяла, лицо Хоуп вытянулось, как показалось Луису, от удивления. Она задала несколько коротких вопросов и снова слушала Тома.
- Бледный мертвец…
- Что простите?
- Лучше сказать «мертвецки бледный», да? Сделайте скидку, дон Хименес, я всё-таки иностранец. И могут ли чернокожие бледнеть? Я еще не понял…
- Послушайте, вы! – возмутился Хименес, он был готов взорваться, но резко осекся. Он вдруг увидел, как на лбу Малецки прорисовались морщины, и брови будто сползли ниже, нависли над глазами, придавая лицу угрюмости.
- Да кожа у того паренька такая серая, - сказал мистер Малецки, как ни в чем не бывало. – Я не слишком искушён, простите, – говорил Джеф, даже не глядя на Тома. Он весь прилип к Луису.
- Забудьте, - бросил Хименес и медленно пошел вдоль галереи. Малецки не отставал. Сначала Луис хотел поздороваться с Хоуп, но пока Джеф преследовал его… Нет, Хименес не хотел знакомить Хоуп с этим «смешным» толстяком. Очень уж Малецки был неприятный человек. Луис даже предпочел бы скрыть и то, что с ним говорил.
Мистер Малецки следовал за Луисом, а сам вперил поросячьи глазки в спину Эмиля.
Вспышки фотокамер освещали лицо Кесада словно отлитое из бронзы. Смуглая кожа лоснилась на гладко выбритом лице как отполированный метал. Прядь волос выбилась на лоб из зачесанной назад идеальной прически. Сейчас шевелюра Эмиля напоминала Луису парик, такая она была фальшивая.
Женщина репортёрша брала у Кесада интервью, задавала вопросы и Эмилю пришлось сильно наклониться к ней, чтобы разговор шел на равных. Почти все люди выглядели на его фоне очень маленькими. С обворожительной улыбкой Кесада перевернул страницу в блокноте репортерши, проверяя записи и нечаянно коснулся ее руки. Девушка вздрогнула и посмотрела на Эмиля во все глаза, задрав голову.
«Взгляд обожания», – Хименес видел это тысячу раз. Многие студентки влюблялись в Эмиля, что, впрочем, не сулило им ничего.
И тут как будто в одну точку сошлись несколько лучей. Одновременно произошло несколько событий, которые Луис сразу не успел связать друг с другом. Женщина в квадратных очках, та самая монашка с картины Кесада, миссис Файнс, стала расталкивать репортеров и операторов. Юный Том Ниссан, угадав, что та собирается устроить бучу, потянул мать к пожарной лестнице. Семейство Ниссан покинуло галерею.
Мистер Малецки тоже заметил, что сделал Том. Луис хотел последовать за Ниссанами, но его отвлек гневный возглас миссис Файнс:
- Кесада, а вам нравятся люди, которых вы рисуете? – вопрошала миссис Файнс.
Эмиль взглянул на нее, и на мгновение холодная ненависть мелькнула в глазах художника. Но только на мгновенье. Эмиль выпрямился и, изобразив натужную светскую улыбку, сухо спросил:
- Уточните вопрос, - он медленно приблизился к Карен Файнс и навис над ней как скала.
- Не хорошо, - бросил Луис Джефу.
- Женщины! Женщины на вашей картине, - Файнс указала Эмилю за спину, – они вам нравятся?
- Нет, не нравятся.
- Почему же? – издевательски рассмеялась Карен.
- Потому что они некрасивые.
- Зачем же вы их рисуете, если они некрасивые?
- Простите, - сказал Эмиль сквозь зубы, - я не рисую женщин, миссис Файнс, - я рисую картины! Картины красивые.
С этим он обошел Карен Файнс и, бросив несколько фраз организатором за стойкой, ушел.
Карен была немолодая худая женщина со следами былой красоты на увядшем лице. Она тоже надела черное, и Луис немало удивился, обнаружив в миссис Файнс столько покорности, что та исполнила просьбу Эмиля и соблюла дресс-код. Такого от нее Луис не ожидал.
- Дон Кесада вас лично пригласил? – осведомился вдруг Малецки совершенно некстати.
Луис не ответил, сделав вид, что не слышит, получилось правдоподобно. После ухода Кесада в галерее стало довольно шумно.
- Вы участвовали в подготовке выставки? – повторил Джеф. – Мне думается, что да, ведь вы учитель, - снова подчеркнул Малецки, растягивая слова
- Он мне как сын родной, - добавил, зачем-то Хименес.