Он вбежал в мастерскую и быстро окинул ее взглядом. Длинное просторное помещение тонуло в утреннем мраке. Столбы света очерчивали золотым ореолом слепленную наполовину кошку с изогнутой спиной и нагую женщину, хотя от женщины уже как пол года слеплены только ноги. Все было по-прежнему. Никаких признаков пьяной войны «против бездарности». Пропали наброски «апокалипсиса», а именно женские портреты – Эмиль вздохнул с облегчением.
Он к сожалению не соврал, когда отвечал Файнс, что ему не нравились женщины нарисованные для триптиха. Да и мужчины ему не нравились. Он любил других людей, плохо, что за портреты любимых никто не хотел платить. Так что Кесада складировал их за своей тахтой. Спал отвернувшись к ним спиной и как бы охранял свое «золото». Мало кто их видел. Хотел бы он развесить портреты и гордиться, да только боялся, что его постоянные клиенты запачкают красоту похотливыми мыслями.
После импульсивных презентаций Кесада обычно устраивал представление для себя трезвого. Предстояло угадать кому он нахамил, что подарил, а что пожег. Приходилось раздумывать сможет ли он повернуть дебош в свою пользу или нет… сегодня же он оценил ущерб репутации и нервам как несущественный. И главное, что в порыве эмоций он не испортил портреты за тахтой. Так лежа с тяжелой головой, он даже презирал себя за сентиментальность.
В доме просыпались к завтраку, послышались шаги, тихие голоса. Гудение в трубах – Том пошел умываться. Особняк старинный 1898 года постройки и если включать воду в западной части дома, то всегда гудели трубы. Так Эмиль обычно узнавал, что уже семь тридцать. Том был до жути пунктуален.
На ходу Эмиль сбросил туфли и нервно стал расстегивать рубашку. Предугадывая дальнейшее, он аккуратно повесил ее на вешалку с поролоновыми плечиками. Если Хоуп увидит, что он посмел не развесить кружево, то его ждала бы суровая кара. Он вернулся на тахту, накрылся с головой и отвернулся изобразив крепкий сон. Для изящной тахты его рост был просто великанским, так что пришлось сильно поджать ноги.
Спустя несколько минут в дверь робко постучали. Эмиль затих. Постучали еще раз, чуть громче. Затем дверь медленно открылась. Тишина.
- «Это она оглядывается» - подумал Эмиль с улыбкой. Шаги. Дверь закрылась с щелчком. Ковров в мансарде не было, так что старые половицы скрипели.
Робкое прикосновение к спине, затем поглаживание по плечу.
- Дон Эмиль, - послышался женский шёпот.
Эмиль медленно обернулся и не смог сдержать рассеянной улыбки. Над ним склонилась Хоуп.
Она редко будила его. Только по «праздникам». Эмиль застыл в восхищении. Он должен был изображать пробуждение, но у него не было сил даже моргнуть.
«Хоуп, Хоуп!» - восхищался он про себя.
Золотое солнце освещало ее через мансардные витражи.
«Бери, рисуй! Целуй!– вздохнул Эмиль, стараясь запомнить ее лицо: высокий лоб, чуть вздернутый нос, спокойные голубые глаза.
- Ты не спал! – выпрямилась она и отошла к вешалке с рубашкой. Расправила ее, осмотрела рукава – проверила не испортил ли Кесада ее работу. Убедившись, что кружево в порядке, добавила спокойно, - если хочешь позавтракать с нами, пожалуйста, спускайся.
Эмиль прокашлялся вместо ответа и сел с не слишком приятным и таким знакомым ощущением. Затошнило. Одеяла сползло с плачь, обнажая могучий торс и жесткая бахрома неприятно пощекотала спину.
Хоуп задержалась взглядом на его груди, всего на мгновенье:
- Я сварю тебе кофе, - смутилась она.
- Я буду рисовать тебя!