- Нет времени, - она упрямо вскинула подбородок.
- Тогда я сейчас же отдам Богу душу!
Ее светлые брови дернулись раздраженно. Хоуп хотела что-то добавить, но Эмиль уже раздевал ее глазами. Хоуп промолчала. Это было уже неприлично. Но разве Кесада мог подчиниться приличиям сейчас? Он ловил момент. Оставалось только запоминать детали: девичья белая шея вытянулась и резко выделился воротничок длинного синего платья. Тонкая, подобранная, оточенная как веретено, она стояла среди незаконченных картин, пустых котлов и разобранных железок, среди хаоса как цветок и тянулась к солнцу.
Она снова приоткрыла губы, но смутившись окончательно, поспешно вышла. Даже забыла рубашку.
Эмиль привычным жестом достал из-под тахты листок с углем, откинул ненавистное одеяло с колючей бахромой и сделал легкий набросок.
«Шея, воротник, линия носа, юбка…» - проговаривал одними губами Эмиль, пока рука сама рисовала, увиденное чудо. Потом пара движений, и он чиркнул рядом длинную лебединую шею. И только удовлетворившись работой, переоделся в серую футболку и домашние штаны. Расчесал черную гриву руками, волосы слиплись от геля, и надел ободок-пружинку, чтобы челка не закрывали лица.
«Если уже снимать платье, то медленно, чтобы платье скользило по спине» - размышлял он буднично о мисс Хоуп Ниссан. За дверью прятались стоптанные турецкие тапки с длинным загнутым носом. Эмиль сунул в тапки ноги. В таком виде он отправился в ванну Тома, мальчик любезно делил свою ванну с другом семьи. Умывшись, Кесада спустился в столовую, шаркая тапками по полу.
Дубовый стол, восемь стульев, занавески в цветочек, кресло у окна и даже камин – набор что надо для уютной столовой викторианского коттеджа. Одно отличие. Хоуп запрещала даже приносить сюда еду.
- Здесь работа! – ругалась она, кода Том пытался пристроиться с чаем у камина. Так что стол занимал добрую половину комнаты поближе к солнечному свету, а стулья сиротливо составили у стен в ряд. На столе же хранилась только «Работа» - кружево, разложенное то на мизерных подушечках, то на метровых станках. И везде нитки, ножницы, катушки и иглы, иглы, иглы, иглы без счета.
Первый этаж Хоуп обратила в свою обитель, распоряжаясь им по своему вкусу – старомодно. Двери сюда всегда записались на ключ. Никаких телевизоров или радио. Приставка и кино обитали у Тома в комнате. И Эмиль частенько надоедал юному соседу.
- Доброе утро, - пробурчала Табита Ниссан, маленькое сухое существо – престарелая мать Хоуп и последний обитатель коттеджа «Аурум». Она склонилась над нитками расправляя их на столе, тихо звенели челноки. На станке перед Табитой катушек было не меньше пяти десятков. Она собиралась приступить к делу, которое единственное еще поддерживало в ней жизнь – плетения кружева фриволите. Рассеянный склероз неумолимо убил в Табите здравый смысл. И домашние с горечью смерились, что от личности Табиты теплились одни уголки. Но когда это мешала таланту? Кружево, которое плела эта дама, стоило целое состояние, надо ли говорить, что выглядело оно бесподобно. Бесподобно беспорядочно.
Эмиль по привычки внимательно и быстро оглядел стол и подоконник в гостиной на предмет игол. Но Хоуп всегда была очень десциплинированной. Утром все иглы были убраны в секретер. Когда табита спускалась работать вс было совершенно безопасно и все домашние в том числе и Том следили за тем чтобы нужные шкафы и двери были надежно заперты. Первые полгода жизни с Ниссанами Эмиль ужасно злился на заведенные порядки. Но с годами они только ужесточались, вместе с уходящей памятью Табиты. И Кесаде пришлось повесить ключик от дверей себе на шею, чтобы не обыскивать дом в поисках запасной связки. Потому что даже проходные двери и ящики на кухне были надежно заперты.
- Утро, - пробурчал Эмиль. Он пошаркал к старушке, опустился на колени и аккуратно приобнял ее за плечи. Лицо Табиты изъели глубокие морщины, как заломы на коже. Каждое утро Хоуп надевала матери серый парик, который часто сползал на бок, и красила глаза зелеными тенями. Табита обожала яркие краски. И сейчас она куталась в фиолетовый платок в цветочек. На щеках розовые румяна пятнами. Летом она носила исключительно девичьи туфли на каблуке веселых цветов.
Часто вид Табиты был настолько гротескным, что даже не вызывал насмешки. Эмиль не раз был свидетелем как при виде Табиты в торговых центрах малолетние дети рыдали, а их родители впадали в оцепенение. А что Хоуп? Она безукоризненно выполняла все капризы матери. Повезло, что та состарилась в добродушное существо.