— Спасибо, — проскрежетал Джозеф. — И да, мне начинает надоедать имя, данное мне другими. Конечно, у меня вот-вот получится узнать настоящее… Нет, всё равно не нравится. Шутка может получиться несмешной. Шутка. Хм. Джо-зеф Ке-йн. Шутник. Джо-кер. Джокер. Стоило столько лет учиться играть в шахматы, чтобы закончить картой из колоды. Са-мой-силь-ной-кар-той, — пропел он и расхохотался высоким скрипучим смехом. И в ответ на его безумный хохот из-за стен школы отозвался гром. С моря к Готэму приближался ураган.
Бунт в детском доме имени Александра Куина-младшего вспыхнул разом и одновременно во всех отделениях — что женских, что мужских. Ураган «Венди» обрушился на побережье, лишив света и связи большую часть Готэма и предместий, и отключение электричества стало сигналом к восстанию.
Это больше походило на бунт в тюрьме или клинике для опасных безумцев. Первыми погибли охранники: молодые парни с остро отточенными столовыми ножами ориентировались в темноте куда лучше них. И прекрасно знали, куда и как ударить, чтобы человек умер мгновенно: уроки биологии не прошли даром. Воспитателям и воспитательницам повезло меньше. Их смерть растянулась на несколько часов, и это время стало самым страшным в их жизни.
Вакханалия насилия и кровавого веселья, подобно пьяной летучей мыши, рваным полётом носилась под сводами старого особняка. Но задолго до того, как рухнули сорванные с петель ворота детского дома, пала последняя твердыня этого заведения: кабинет директора.
Это произошло просто, даже слишком просто по мнению Джокера. Два дюжих молодца, стоявших у входной двери, были совершенно неспособны драться без света, а дубинки и электрошокеры оказались бессильны против короткого, но невероятно острого лезвия в умелых руках. Замок же не выдержал и трёх пинков.
— Мистер Кейн! — голос директора был, как и всегда, звучен и мягок, но губы посерели и дрожали. — Сюда уже едет полиция, и ваши действия…
Джокер не дал ему договорить. Скупым коротким движением бритва рассекла директору голосовые связки. Ещё несколько быстрых выпадов, и руки, пытавшиеся зажать рану, повисли плетьми, подрезанные в сухожилиях, — лишь слегка трепетали пальцы в бесплодных попытках остановить кровотечение.
— Ты будешь умирать ещё минут пятнадцать, — доверительным тоном сообщил человек, которого некогда звали Джозеф Кейн. Деловито огляделся, взял со стола тяжёлую медную чернильницу в форме рыцаря, державшего чашу, и разбил директору коленные чашечки. Выждал с минуту, наслаждаясь судорогами жертвы и шипением воздуха из разрезанной гортани.
«Так вот, что такое беззвучный крик. Красиво…»
— Но у тебя есть небольшой шанс закончиться быстрее, — всё тем же мягким тоном произнёс Джокер и расхохотался. — Тебе есть чем писать: и чернил, и крови тут предостаточно. Мне нужен номер ящика с моим личным делом. Тогда я перережу тебе сонную артерию, и ты умрёшь быстро. Либо… За эти пятнадцать минут можно успеть сделать с тобой ещё многое. Да и кровотечение на шее я могу остановить. Ну так что? Моргни, если согласен, что ли? Веки-то я тебе пока не отрезал.
Ужас и бессилие во взгляде директора сменились животной паникой. Он заморгал так часто, что движения «мистера Кейна» стали для него чёткими и раздельными, как при свете стробоскопа. Тот вновь рассмеялся, аккуратно переместил человека в синем костюме за стол, положил его руку на полированное дерево и обмакнул указательный палец правой руки в быстро набегавшую кровь.
— Пишите-пишите. И аккуратнее, вы же знаете, какое наказание за скверный почерк у нас в школе? Где наша стальная линейка?
Холёный ноготь, выпачканный густо-алым, вычертил на столешнице маленький крестик. Помедлил, будто собираясь с силами, и добавил к нему три вертикальные полоски.
— Чёртова дюжина, — процедил Джокер. — Символично. Ты посиди пока здесь. Не смей бежать… Ах, да.
Он обернулся к картотеке и, насвистывая немудрёную мелодию, принялся потрошить ящик за номером тринадцать.
— Остальных я сам найду, не переживай, — бросил он не оборачиваясь. — Впрочем, ты и так… не переживёшь. Но мне было лень искать именно себя. Есть в этом что-то от мастурбации, не находишь? Хотя твои поиски в этой области ограничиваются использованием круглых сирот обоих полов от двенадцати до четырнадцати… Бедный Кобблпот так страдал. Так-стра-дал… Вот оно!
Джокер извлёк из ящика довольно пухлую картонную папку.
— Ну что, посмотрим, кому же я обязан появлением на этот скорбный свет…
Он осёкся. Первый же лист со свидетельством о рождении открыл ему больше, чем Джозеф Кейн мог предполагать.
— Ты-не-зас-лу-жи-л, — звонко выделив последний звук произнёс Джокер и наконец обернулся. Директор был мёртв. Взгляд остекленевших глаза был направлен на бывшего подопечного, и в расширенных зрачках навсегда застыл ужас. — С-скотина, — процедил молодой человек. — А я-то думал, что веселье только началось. Впрочем… — он вновь посмотрел на лист, запечатлевший его настоящие имя и фамилию. — Не так уж я и не прав. Мы будем долго веселиться. История болезни меня не интересует, а вот это я приберегу.
Он с мясом выдрал вклеенный в дело лист, на котором витиеватым почерком значилось:
Мать:
Неизвестна.
Отец:
Томас Уэйн.
Имя, данное при рождении:
Джонатан Уэйн.
Джокер ещё раз взглянул на мёртвого директора. Густая кровь изменила омерзительно-синий цвет, превратив его в фиолетовый, а разрезы на плечах и локтях придали одеянию невероятно стильный вид.
«Я сделал его красивым? Забавно!»
— Вы поспособствовали моему развитию, — Джонатан Уэйн шутливо поклонился трупу. — Мне нравится ваше нынешнее одеяние, и пожалуй, со временем я его у вас позаимствую. Но не оставлять же вас голым в такую-то погоду? — Он подошёл к окну и распахнул его. Невдалеке под бичами молний в кромешной тьме корчился Готэм. — Значит, Уэйны? — Голос Джокера сорвался в смех. — Ну что ж, папа, любовь и ненависть — это родственные чувства, не так ли? Тебе ли не знать.
Он в который раз вернулся взглядом и мыслями к трупу и его костюму.
— С другой стороны… — бывший ученик подошёл к бывшему директору и заглянул ему в глаза. — Простуда тебе точно не грозит, так ведь? А я устал от этих тряпок. Разве что цвет должен смениться целиком.
Джокер широко улыбнулся и достал бритву.
— А теперь — подрезание пешки…