Тихомир и Хельга вышли на крыльцо с одинаково понурыми головами, пряча слёзы и отворачивая лица.
- Как она? – хором спросили недрём и снежич, зажимая свои раны.
Все уставились на двух целителей, затаив дыхание.
- Она… - начала Хельга, - княжна будет жить.
Радостный вздох пронёсся над двором.
- Но… - вступил Тихомир, - и все снова замерли, - руку пришлось отнять.
На мгновение установилась тишина. Люди, не веря, не желая верить, поворачивались друг к другу, словно желая опровергнуть его слова. Потом громко всхлипнула Доброгнева, и над огромным двором пронёсся горестный стон. Княжна Светлана оставалась увечной, однорукой…
Девятко чистил Чернава, что-то ласково ему нашёптывая, а сам всё думал, продираясь сквозь скачущие блохами мысли, как ему утешить княжича Богдана. Вот уж жили не тужили, да куда не надо приплыли! Когда вчера на площади у Соснового Дворца костоправ Тихомир, сам шатавшийся от ран, сообщил народу Добаров, что их драгоценная княжна останется однорукой, потому что волки почти оторвали ей руку, а потом она окончательно её покалечила, защищая капище, у княжича недрёмов сами собой хлынули слёзы. Он, Девятко, был там, и всё видел!
Конечно, Богдан их сразу спрятал, но той яви, что они были, не спрячешь! Как не спрятать и той раны, что он получил, закрыв её собой! Правда, и снежич отличился, тоже прикрыл княжну, и Тихомир, отняв руку Светлане, велел и парням ложиться к нему на лавку и латал их своими коваными иглами, мрачно шутя, что железные люди сделали им обоим одинаковые дырки в правой груди, словно для второго сердца! А как ещё быть с тяжким полуночным бредом, когда он, Девятко, помогал Хельге менять повязки и компрессы и собственными ушами слышал, как Богдан непривычно нежным голосом шептал, мотая горячечной головой из стороны в сторону: «Светлана, осторожнее! Лебёдушка, милая, не отдам тебя»?!
А снежич-то лежал с открытыми глазами и всё слышал, потому что его рана не так воспалилась, как у княжича недрёмов! Зато воспалились его глаза и губы, по которым словно сухой огонь пробежал, когда он это услышал! Девятко видел, как его кулаки сжались поверх одеяла! А что тут долго думать?! Ясно же, что оба парня влюбились в эту ядовитую кошку и теперь безумно ревнуют друг к другу! Ладно, ревнуют! А если начнут делить?! Ох, заслони нас Древо от этой напасти!..
А наутро запылал Сосновый бор. Люди и твари бежали рядом, забыв, кто мишень, кто охотник, заботясь лишь о спасении жизни. Саблезубые тигры, медведи, олени, лисы, ядовитые кошки, зайцы, кабаны, волки и более мелкие обитатели леса бежали рядом с обезумевшими людьми – детьми и взрослыми, а за ними гудело и ревело, несясь как конница с факелами, огромное страшное пламя.
Добары сначала увидели тысячи птиц, кружащих в небе, и лишь потом заметили пожар. Сделать ничего было нельзя. Они лишь успели откопать широкие земляные полосы перед Добаром – столицей Солнечной долины, домом князей, и ещё облить водой крыши, чтобы огонь не ворвался в город и в Сосновый Дворец.
Лес полыхал три дня, затем огонь, сожравший его, сожрал сам себя и выдохся, дыхнув напоследок жаркой волной в сторону Добара. Чёрный костлявый бор расстилался перед ними, как мир мёртвых, и они смотреть на него не могли – сердце сжималось болью. Но ещё тяжелее было смотреть на недрёмов, вышедших из леса, и пришедших просить убежища у Добаров. В обгорелых шкурах, с ожогами на теле и ранами в сердце, оплакивающие потерянных в пожаре близких, они брели по улицам деревень и Добара, как призраки, – молча, неслышно, страшно…
На вече было не протолкнуться. Туда пришли и добары, и недрёмы и снежичи, объединённые общей бедой, ибо после Соснового бора железные люди запалили и дубравы в Солнечой долине, и, добежав до устья реки, спалили ладьи снежичей, прибывших с миссией сватовства к княжне добаров. Они все словно оказались в огненном кольце. Хлеба сгорели. Урожая ждать не приходилось, и надеяться на дары леса тоже. А без челнов им и настоящих уловов рыбы не видать. Голод был не за горами, хотя и пришёл с Чёрных гор. Пора было что-то решать, и все ждали только дня, когда оправится от ран княжна Светлана и выйдет к людям, смирившись с потерей руки и своей неожиданной неполноценностью.