Какое имя, он даже в горячечном бреду не назвал, оберегая свою несчастную, невозможную любовь, но теперь оно звучало в его голове, как бряцанье булата: «Златоцвета, Златоцвета, Златоцвета». Она стояла у него перед глазами то в белом платье с кружевными рукавами и с венком на голове, то в золотом шлеме с выкованной маской железичей на лице вся в золотых доспехах и с оружием. И его голова, и сердце раскалывались надвое острой болью.
Как он мог так быстро привязаться к этой девчонке? Он, на кого засматривались и по ком вздыхали все юные недрёмы и даже добарки из предгорья, кого жалели и ласкали одинокие молодые вдовы, княжич могучего народа, – как он мог так глубоко полюбить?! Как случилось, что ему стало её мучительно не хватать с первых минут знакомства? Он снова и снова вспоминал ночь Купалы и сосновые вывороченные корни-коряги у пристани на побережье. Он никого до этого так не желал и не ласкал, и никто до этого так не доверялся и не отдавался ему.
И как же страшно было узнать свою любимую в образе врага, хуже – дочери врага! Видеть её в плену, в стане врагов, но по другую сторону!
И Ратмир, понурив голову, шаркающей походкой старика вернулся в город добаров, твёрдо про себя решив, что как только затянется рана от копья, он свои сердечные раны будет прятать и лечить в пещерах Синего леса.
«Бедный мой! Переживает, а сделать ничего не может!»
Она наблюдала за ним из укрытия, и у неё тоже сердце сжималось от боли.
Как она, дочь могучего вождя воинов с Чёрных гор, лучший воин и шпион Торварда-завоевателя, так влюбилась в княжича, чей народ прятался по пещерам, довольствуясь тем, что давал им лес? Как она увлеклась им, вместо того, чтобы играючи влюбить в себя князя добаров и вертеть им вместе с отцом себе в угоду?! А главное, как она может всё ещё хранить в своей душе это чувство к недрёму, зная то, чего он пока, к счастью, не знал?!..
- Зачем ты это сделала, безумная! – выговаривал ей Мечислав, перевязывая ей руку остатками своей рубахи.
- Ты так слеп? Ради тебя сделала, - тихо сказала она.
- Ради меня?! Небом тебя заклинаю, не надо ничего делать ради меня! Я сам о себе порадею! Волк должен был налететь на моё копьё, а налетел на тебя!
- Ты же не успел поднять копьё, - простонала она.
- Ну и что! Я бы просто отшвырнул его! А ты теперь истекаешь кровью!
- Не кричи, а то ещё и тигры набегут.
- О, Древо! Защити нас от этой напасти.
Он затянул её раны, но с нарастающей тревогой смотрел, как тряпки пропитываются её кровью.
- Тебе придётся нести меня, но твоё плечо ранено. Так что я пойду сама.
- Нет!
- Да помолчи ты, добар! – прошипела она шёпотом, - ты нас погубишь! Ты глуп и слеп, как ребёнок, а ещё князь! Это лес, а не долина! Я пойду сама, а ты поведёшь меня. Нам ещё далеко до наших пещер, потому что от реки, особенно от Оленьего брода, до нашего стана гораздо дальше, чем от крепости Торварда по перевалу до Синего леса, но здесь недалеко есть янтарная западёнка, а за ней живёт травница Голуба. Она… поможет… скорее… идём, - и княжна потеряла сознание.
Ему всё-таки пришлось нести её, надрывая раненое плечо. Он бы потерялся в этом проклятом лесу, да ещё в спустившемся с гор голубом предутреннем тумане, но Голуба – невероятных размеров женщина – сама вышла в лес, словно почуяв беду. Она нашла парня, который уже второй круг делал вокруг её дома со своей окровавленной ношей, и забрала у него свою княжну, велев ему следовать за ней.
Мечислав огляделся. Такого сказочного жилья он ещё никогда не видел. Нижняя часть избы словно вросла в просторную каменную пещеру из трёх частей, но верхняя часть была срублена из могучих брёвен. Окон было целых пять – узких и высоких, выходящих на все стороны. Посреди одной из трёх горниц был сложен очаг, в другой стояла печь, а в третьей – о чудо – прямо из камней бил ключ, а вода набиралась в небольшое углубление и переливалась через край в жёлоб в полу.
К нему Голуба принесла девушку, положила и быстро раздела до нага. Затем обмыла, смыв кровь, и занялась целительством – шила и перевязывала, шептала.
Князь добаров устало опустился на скамью и прислонился спиной к печи. К нему подошла Голуба и срезала остатки рубахи и с него тоже. Плечо сильно распухло, и она занялась и им. Он немного оробел перед такой мощью.