Терпение у народа лопнуло, когда за оградой дворца нашли задавленными двух ребятишек от жёнок ратников, которые вышли поиграть ранним утром, чтобы под ногами у взрослых не крутиться, да и не вернулись. Их сразу пошли искать, но они уже не дышали. А тем же вечером зарезали отрока-ключаря, запиравшего двери на ночь. Парня загрызли, а ключи пропали.
Возле каждой жертвы находили клочья шерсти да следы поганые, хищные.
Сван со Светланой призвали волхвов на вече. Стали думу думать, кто из Дворца оборотнем стал, кого волк покусал. И тут все с ужасом и гневом посмотрели на Светлану Однорукую…
- Беда, князь! Беда! – ворвался светленький мальчишка в тронный зал Стояна, без спросу, без чину, кинувшись в ноги Мечиславу.
- Кто таков? Что за беда? – остановив схватившихся за мечи стражников спрашивал парнишку князь добаров.
Вошла Мирослава с водой. Подала мальчику напиться.
- Беда князь! Меня Девятко зовут! Я сын Доброгневы, прислужницы княгини Светланы! Меня матушка послала тебя упредить! Они её сжечь хотят!
- Кого?!
- Матушку твою, князь, лебёдушку нашу белую! Они её оборотнем обозвали, ничего не доказали, а к столбу уже привязали!
Мечислав похолодел и вскочил, насупив брови.
- Как они посмели?! А где отец?!
- Убили! Убили Свана Синеокого, закрыли навсегда его очи синие! Как он стал за жену заступаться, связали, скрутили и убили, да ещё выговорили, что снежичи всю долину заполонили, все запасы сожрали, а враги как бегали по долине, так и бегают! И пошли рубить снежичей! Поспешай, князь! Хоть мать спасёшь!
Мечислав с Мирославой оседлали коней и, послав гонцов к Богдану, поспешили в Добар…
Две луны прошло, как Мечислав предал земле свою мать, мать всех добаров, Светлану Однорукую и отца, короля Северян, Свана Синеокого.
Он тогда не поверил сбившемуся бреду сына Доброгневы и, скача в столицу, и мысли не допускал, что всё это правда. Но он за сотни локтей увидел зарево пожаров и учуял запах гари над Добаром. Когда он въехал в столицу, его не то что не встретили, как положено, а пускать не хотели, и его дружине пришлось перебить всех, кто стал у него на пути. На центральной площади над потухшим кострищем висели сгоревшие останки его матери, а у их подножия лежало тело заколотого отца. Вкруг валялись отрубленные руки и ноги, смердили тела мёртвых снежичей, защищавших своего короля от обезумевших добаров. Над всем этим безумием рыдали волхвы, не сумевшие ничего предотвратить.
- Корень зла, поселившись в душах однажды, не отсохнет и не избудется, а прорастёт в новом народе также любовью, усиленной любовью к злату, и будет полит кровью птицы-живицы, кровью матери, - с суеверным ужасом прошептала Мирослава, - птица-живица, княжна Светлана, белая лебёдушка добаров, птица-мать, твоя мама, - и, держась за округлившийся живот, потеряла сознание.
Она потеряла сознание, и потому не видела и не слышала отчаяния Мечислава: как он рвал на себе волосы, устремив потемневшие от горя глаза в небо, а его крик рвал души тем, кто его услышал. Не чуяла, как её отнесли на кровать руки Доброгневы и её сыновей, трясущихся от страха растрясти её плод, последнюю надежду добаров на продолжение.
Князь, ставший единственным предводителем добаров и снежичей, никому не позволил прийти на погребение родителей, всё сделав сам. Но на тризну он велел согнать и стар, и млад. Там он обратился к своему объединённому народу.
- Того, что вы совершили, не сотворили бы и вороги. И этого вам не я, а потомки ваши не простят во веки веков. Мне бы должно в крови вас всех утопить за злодеяние. Но моим родителям это бы не пришлось по душе, ибо зло порождает зло. Так что я не отрекусь от вас и не покараю. Я останусь вашим князем. Но отныне вы и без Меча-Свистуна почуете мою силу и ненависть. Отныне никто из вас ни рта не раскроет, ни руку не поднимет, ни шагу не ступит без моего ведома. Вот за неповиновение моей воли отныне буду карать одним – казнью смертною. И никто отныне не посмеет сказать: «то – добар, а то – недрём, а то – снежич»!
Народ на площади, трепещущий от ужаса, стыдящийся крови на своих руках, внимал молча и безропотно воле повелителя, ловя каждое слово.
- Никто из вас больше не посмеет назвать кого-то «нахлебником» или «предателем», ибо вы боле ничем от них не отличаетесь! – и он обвёл толпу таким взглядом, что кто бы ни отважился тот взгляд встретить, сразу отводил глаза.