Красноречиво морщусь.
— Мог бы хотя бы из вежливости спросить, как я себя чувствую.
Джек тоже гримасничает.
— Как ты себя чувствуешь? — произносит таким елейным тоном, что мне хочется вмазать ему по физиономии подушкой. Но она такая удобная, что мне банально жалко с ней расставаться.
Скалюсь.
— Хорошо, спасибо, что спросил.
Сталкиваемся взглядами, Джек усмехается и качает головой каким-то своим мыслям, потом отрывается от стены и подходит к моей койке. С живым интересом слежу за его перемещением.
— Подвинься, — командует.
На мгновение лишившись дара речи от такой наглости, действительно отодвигаюсь, а он садится напротив моих коленей, будто это не койка в медблоке, где, между прочим, лежит замотанный в бинты пациент, а общий диван в гостиной.
— Рассказывай давай. — Повернувшись ко мне вполоборота, опирается на простыню ладонью.
Невольно задерживаю взгляд на его руке: на нем футболка, открывающая великолепный вид на жилистые предплечья. С такими руками ему бы в рекламу маек — опускаю взгляд ниже — или дорогих часов. Рубашек и запонок тоже можно. Это вообще законно, что у человека, далекого от киноиндустрии и рекламного бизнеса, даже запястья — верх сексуальности? Джек, мне кажется, я тебя ненавижу.
— А ты сам почему не спишь?
Силой воли заставляю себя посмотреть ему в лицо. Кстати, пластыри с него уже исчезли, как и следы побоев. И это тоже чертовски злит, потому что теперь ему можно в кадр не только благодаря спортивному телу. Что ж ты со мной делаешь, скотина такая?
Джек же или не видит моего плотоядного взгляда, который в этот момент не пытаюсь даже скрывать, или попросту игнорирует; пожимает плечами.
— Тут неприятный участок: много встречных судов и космического мусора, на одном автопилоте далеко не уедешь. Так что я дежурю до утра.
Какой ответственный, смотрите-ка на него.
Чем немедленно и пытаюсь поддеть:
— А если этот мусор прилетит в нас прямо сейчас?
Джек закатывает глаза.
— Если прямо сейчас, и если автоматическое защитное поле не отреагирует, и если…
Прыскаю.
— Если бы бабушка была дедушкой, — подсказываю весело.
— Именно. — Он усмехается. — Тогда нам чертовски не повезет. Но лучше мне все-таки вернуться на пост поскорее.
Лучше бы тебе не приходить ко мне в этой футболке…
Заставляю себя отвести взгляд и посерьезнеть.
— Его звали Кенни. — Гляжу прямо перед собой, а именно: на свои накрытые одеялом коленки. — Он был программером канала. Мне написали, что на днях он разбился в аварии.
— М-м… — протягивает Джек. — Соболезную, но аварии случаются.
Не поднимаю взгляд к его лицу, но как-то автоматически снова начинаю пялиться на руку, упертую в койку в нескольких сантиметрах от моего бедра.
Черт, зачем он так меня обнимал? Кое-что лучше не пробовать, чтобы не захотеть добавки…
Качаю головой.
— Я не верю в такие совпадения. Кенни искал для меня информацию, написал, что что-то нарыл, и через несколько дней погиб. Его убрали, даже не сомневаюсь.
— Или это несчастный случай, — не соглашается Джек, и я таки вскидываю на него возмущенный взгляд.
— А русалки плавают в космосе!
Он флегматично пожимает плечом.
— Еще скажи, что у Дейзи полыхнула проводка, — буркаю и отворачиваюсь. Пошел он.
Но Джек сам не дает молчанию затянуться.
— Что он мог, по-твоему, нарыть?
— Без понятия. Кенни Бауэр — компьютерный гений и хакер с пеленок. — Горько хмыкаю. — Был.
А еще до меня вдруг доходит, что Кенни был моим единственным другом на канале на протяжении всех лет службы на «Пятом». Кем-то, кто мог позвонить только затем, чтобы спросить, как дела. Скинуть смешной мем в личку — просто, чтобы развеселить, а не напомнить о себе или о каком-нибудь долге. А должна я была ему постоянно, и он помогал бескорыстно, принимая плату едой, и даже не претендовал, чтобы я указывала его имя в отчете для шефа. Иногда я делала это сама, и тогда с «Олимпа» Кенни падала премия. А порой бессовестно забывала, и та часть суммы, которая могла бы достаться ему, прилетала мне.
Я считала Кенни свиньей и неряхой и никогда не интересовалась подробностями его жизни. А он, оказывается, был женат. Чего еще я о нем не знала? А что пыталась узнать?
— Кайя, — вкрадчиво окликает меня Джек, и я вскидываю голову, часто моргая.
Да что ты будешь делать — глаза опять мокрые!
— Джек, я свинья, — говорю в приливе откровенности.
И в кои-то веки его улыбка не язвительная, а понимающая.
— Я иногда тоже.
— Иногда?! — возмущенно округляю глаза.
Кривится.
— Ладно, часто.
И я начинаю хихикать. Мне легче, правда.
Моя рука лежит на бедре, а его ладонь рядом на простыне — совсем близко. Не знаю, зачем я это делаю, вернее, знаю и знаю, что делать этого не стоит, но… Отрываю кисть от одеяла и «иду» по нему двумя пальцами — средним и указательным: раз-два, раз-два…