— Кх-м, — откашливается Джек, остановившись напротив меня. Вид у него, мягко говоря, озадаченный. — Это что? — Впивается взглядом в мое приобретение.
Невинно хлопаю ресницами и расплываюсь в довольной улыбке.
— Подкова. Разве не видно? — И демонстрирую свою добычу из лавки на раскрытой ладони.
Подкова, конечно, меньше и легче настоящих исторических, но выглядит очень натуралистично, даже специально потерта для стилизации под старину.
Джек едко хмыкает.
— Кто уже успел тебя подковать?
Но нет, ничто не сотрет с моего лица улыбку, когда я наконец приобрела себе долгожданный оберег.
— Завидовать вредно, — заявляю ему, гордо вскинув подбородок, и с нежностью убираю подкову в карман. К моей досаде, она тяжелее, чем я думала, и здорово оттягивает куртку сбоку, но упорно продолжаю делать вид, что все так и задумано. — Сам ты лошадь, — огрызаюсь уже гораздо тише, но чтобы он наверняка услышал.
Он и слышит, но предпочитает только скривиться. Садится рядом.
Верно, Джек не похож на лошадь, скорее уж на вороного племенного жеребца. И самомнения столько же.
Когда я была маленькой, отец взял меня с собой на скачки. Сделать ставку и показать дочке лошадок, ага. Так вот, такой жеребец, красавец и чемпион гонки, цапнул кормящего его с рук мальчишку прямо на моих глазах. Пальцы мальцу вроде пришили, но с тех пор не люблю коней: смотришь — красиво, но лучше не трогать. С Джеком ассоциируется великолепно.
— Так что, есть улов? — Положив голень одной ноги на колено другой, поворачиваюсь к спутнику, всем своим видом источая любопытство. — Я, как видишь, не ходила никуда дальше соседней лавки, капюшон не снимала, вела себя ниже травы, выше воды… — Брови Джека красноречиво приподнимаются, а четко очерченные губы искривляет ехидная улыбка. — Ну тише воды. — Корчу ему ответную гримасу. — Подумаешь, оговорилась.
Он усмехается вполне по-доброму, тем не менее не упускает возможности меня поддеть:
— Тот, кто мало говорит, меньше оговаривается.
Ладно, видимо, я тоже бужу в нем детсадовское желание всегда оставлять за собой последнее слово. Слышала у одной сетевой гадалки: так бывает, когда люди сходятся энергиями. Ну, минус на минус, плюс на плюс. Хотя, как по мне, сходство между нами только в количестве рук и ног.
— Так польза от встречи есть? — «Прощаю» ему последний выпад.
Кстати говоря, так и не видела, с кем он встречался, несмотря на то что последние минут пятнадцать не сходила с места, сидя на скамье, как прибитая (хозяин лавки сказал посидеть с подковой в тишине, чтобы она настроилась на мою биоволну).
Джек на мгновение поджимает губы, становясь серьезным.
— Есть.
И это его мрачное «есть» ничуть не похоже на радостное «есть» в смысле «аллилуйя!».
Мгновенно напрягаюсь.
— Все плохо, да?
Джек пожимает плечами, барабанит пальцами по колену и смотрит куда-то мимо меня, явно подбирая слова. Мне хочется зарычать, но заставляю себя терпеливо ждать.
Ничего, при беседе с Полом мне тоже часто хочется схватить его за грудки и вытрясти все, что ему известно, быстро и сразу. При Джеке нет Мясника, который обычно мешает проделать нечто подобное с его хозяином, но Джек сам как Мясник — характер паскудный.
— Есть информация, что людей действительно похищают и перевозят куда-то для добычи синерила. — Мое долготерпение наконец приносит плоды. — Куда — информатор не знает, — быстро добавляет Джек, предвосхищая вопросы. — Но твои сведения верные: это длится полгода как минимум. На рабском рынке тоже был человек… — Пауза. — Покупатель, который выбирал самых крепких и выносливых мужчин.
Хмурюсь.
— Но Шон некрепкий и невыносливый.
Джек бросает в мою сторону снисходительный взгляд.
— Если он узнал что-то, чего не должен был знать, то проще — и дешевле — прибрать к рукам некрепкого и невыносливого, чем потом прятать его тело.
— Тем более если речь о сыне Виктора Коллинза, — заканчиваю мрачно.
Если бы я не влезла, то был бы шанс, что отец поверит в то, что у его младшенького отказали тормоза и он улетел незнамо куда навстречу приключениям. Также был бы шанс, что папа оскорбится и обидится на него, как когда-то на меня за мой уход из дома и смену фамилии, и не станет пытаться искать. Однако, в случае смерти любимого сына, Виктор Коллинз не остановился бы, пока не нашел бы преступника.
Когда на Аквилоне погибла мама, отец перевернул всю планету вверх дном. Да что там перевернул — еще и потряс для верности. И тряс до тех пор, пока местные не признали, что якобы случайный взрыв на заводе, над репортажем о котором работала мама, являлся спланированной диверсией, и не призвали диверсантов к ответу.