– Я… засиделась, кажется.
– Смотрела телек? Серьезно? Кто вообще это делает в наше время?
– Не то чтобы, – неуверенно ответила Хейта, но девушку, похоже, как и вчера, не особо волновало то, что она говорила. – А ты что… уже выспалась?
– Да, я обычно больше пяти часов и не сплю вовсе, – ловко соврала Беш, не считая правильным делиться своими проблемами с другими людьми. – Обычно я выгляжу после этого не очень, но тут такие уходовые средства, просто рай для работяг – из любой крысы-лаборанта сделают конфетку с премии Оскар. – Так что с завтраком? Тут неподалеку есть одна офигенская кафешка, единственная в Гольде. Там кофе такой подают, будто его тоже мусанги выср[1]… что с тобой?
Хейту снова затрясло, хотя она и пыталась не реагировать изо всех сил. Плакать уже не начинала, но горло снова жгло горечью, а голодный желудок стянулся подобно вакуумной упаковке. Легкие давило, дышать стало трудно. Легкие словно не раскрывались до конца, но и выдыхать не помогало ни на секунду.
– Блять, да что с тобой?
– Впор… я вс хор... – пытаясь отдышаться, Хейта кое-как дошла до кровати, дергающимися руками пытаясь открыть ящик.
Беш, что было для нее совсем несвойственно, среагировала быстро, уложила девушку на кровать и, открыв тумбочку, вытащила из него бумажный пакет. Она сразу вспомнила, как подобное проворачивал с ней и Остер, когда после смерти отца у нее возникли какие-то проблемы с сердцем. Это было так жутко, но когда видишь человека, который страдает от подобного, гипервентиляция не выглядит такой уж опасной. Приложив пакет ко рту и носу Хейты, Беш тихо, но твердо произнесла:
– Дыши, Хейта, сейчас все пройдет.
Она видела, как бегают глаза под закрытыми веками, руки и ноги ее тряслись, точно, как у самой Беш – от волнения. Думать, что столько людей переживают свои проблемы так по-ублюдски, ей совсем не нравилось. Хотелось, чтобы страдала только она, потому что тогда ей становилось чуточку легче.
Только она, а еще Остер. Остер, про которого она впервые забыла хотя бы на пару минут, пока дыхание девушки не восстановилось, она сама не расслабилась и, кажется, отключилась.
Беш уложила ее под одеяло, включила увлажнитель воздуха, выключила свет и вышла из комнаты. Ее никак не должно касаться здоровье абсолютно незнакомой девчонки младше ее на пару лет.
– Так, сначала кофе, потом – сученыш, бросивший меня.
Очередная практически бессонная ночь сказывалась на умении связно мыслить. Из-за постоянного курения и периодических алкогольных вливаний в кровь и мозг ситуация и так стала в разы хуже – как и говорили друзья и Остер, она медленно убивала себя, причем совершенно сознательно. Просто умереть как можно раньше вполне казалось для Беш достаточной компенсацией всех ее моральных мучений. Всех издевательств судьбы над ней. Хотелось уничтожить себя еще больше, хотелось сделать себя настолько жалкой, но потом показать смерти – вот она я, я тебя не боюсь, катись ко всем чертям, даже если я пойду с тобой той же дорогой.
– Вы будете что-нибудь еще? Десерт?
– Нет, только американо со льдом.
Кофе бил по желудку, но тот, похоже, успел привыкнуть, поэтому только раз недовольно булькнул и успокоился, когда его наполнили любимым сигаретным дымом: легкие вполне успешно делились им со всеми органами. От соседнего столика потянуло чем-то ароматным: брускетты с ветчиной, сыром и салатом выглядели очень аппетитным. Беш все же не сдержалась и заказала себе парочку. Идея умереть от цирроза или рака легких, как ее отец, нравилась ей больше, чем от голода или анорексии. Положив руку на колено, она с сожалением сжала его, ощущая, как кости проступают через кожу. Она никогда не парилась на счет своей фигуры, разве что только в период школы, но теперь собственный болезненный вид: тонкие пальцы, сжимающие сигарету, как ломаные веточки ветхого кустарника, казались хрупкими. Почему никто никогда не говорил ей, что она выглядит настолько убого?
«Говорили, и много раз. Ты просто не слушала», – пронесся в голове усталый голос Остера. Но она отогнала от себя эту мысль.
Беш набросилась на брускетты так яростно, будто бы это был последний прием пищи в ее жизни. Следом она заказала еще бюргерские колбаски, утиный бульон, какие-то блинчики, и парочка, сидящая за соседним столом, попросила официанта поменять им расположение. Хотя Беш это особо не волновало; странное чувство голода, которое охватило ее, заставляло поглощать пищу без того, чтобы обращать внимание на вкус или хотя бы на то, сколько она заплатит за этот завтрак. Денег было не так много с последней подработки и того, что ей отправила мать. Она продолжала оплачивать счета за квартиру и нужды дочери, после того, как успешно вышла замуж второй раз. Ее супруга не парило, куда она отправляла деньги, не волновало, что у его жены был ребенок – он в принципе был неплохим человеком, просто равнодушным практически ко всему, кроме того, что составляло сферу его интересов. Беш его понимала. По-своему.