По клубу прокатились приглушенные аплодисменты. Головы одобрительно закивали, хотя я не нуждался в их одобрении или похвале, как в случае с моими татуировками. Но мне было приятно, даже очень, думать, что некоторые люди знали. Сочувствовали и, возможно, даже вдупляли.
Я вернулся на свое место, готовый схватить куртку и убежать, как вдруг мне на спину легла рука.
— Блейк?
Нежная мелодия ее голоса была лучом света, тонкой струйкой яркого света, пробившейся сквозь дырочку, словно проколотую булавкой, в бесконечном пологе тьмы. Я застыл на месте, не в силах сдвинуться с места ни на йоту. Она лишила меня дара речи, лишила движения, и если бы не биение моего сердца, я бы решил, что откинулся.
Она обошла и встала передо мной. Вот же хренотень... Когда видел ее неделю назад, как же тогда не заметил, какая она красавица? Конечно, я заметил, что она привлекательна, но сейчас, в новом свете, она меня просто поразила. Волосы цвета белого золота поблескивали в тусклом свете клуба. Бледно-голубые глаза в тени приобретали темно-синий оттенок. Если бы я верил в небеса, был бы убежден, что она пала, как ангел со сломанными крыльями.
При этой мысли мой взгляд упал на серебряный крестик, висевший на цепочке у нее на шее. Крестик мерцал при каждом движении ее груди, и я заставил свое разочарование опуститься ниже. Чтобы оно скисло и преследовало меня позже.
— Оу, привет, — поздоровался я, улыбнувшись ей самой доброй улыбкой, на которую был способен.
— Привет! — улыбнулась Одри, продемонстрировав широкие ряды белых зубов.
Она протянула мне свою прекрасную руку, и я заколебался. Потому что не заслуживал того, чтобы прикасаться к ней, пачкать ее чистую кожу. Но я принял ее и слегка сжал ее ладонь в своей, когда Одри сказала:
— Одри. Не знаю, помнишь ли ты...
— Помню, — не задумываясь, кивнул я.
Татуировка, выбитая на ее груди, — черные крылья, выглядывающие из выреза розовой футболки, — преследовала мои мысли и мир больше недели. Теперь я никак не мог скрыть, что помнил ее.
— Извини за беспокойство, — извинилась она без всякой необходимости. — Я просто увидела, как ты читаешь это стихотворение, и должна сказать тебе, что оно прекрасно. Немного грустное, но определенно прекрасное.
— Спасибо, — сказал я, но мне хотелось ее поправить. Это не было прекрасно. Это был я, мои мысли, и не было абсолютно ничего прекрасного в том дерьме, что копошилось в моем мозгу.
В приглушенном свете я наблюдал, как слабый розовый румянец пробирается вверх по ее шее и расцветает на щеках. Было холодно, середина октября в Салеме, и в моем каменном сердце звенела смертельная зимняя стужа, но эта женщина напоминала мне о цветах и новорожденных животных. Тепло, солнечный свет и цвет.
— Ты здесь с кем-нибудь? — спросила Одри.
— Нет, — ответил я, чувствуя себя неловко из-за ее вопроса.
Взмахом руки она указала на столик.
— Мы с кузинами вон там, если хочешь...
— Вообще-то я уже ухожу.
Резкость моего ответа на мгновение лишила Одри дара речи. Ее губы застыли в розовой букве «О», что не должно было вызвать у меня непристойных мыслей, но все же вызвало. Я представил ее, стоящей на коленях и пачкающей эти светлые джинсы.
«Вот почему я не могу никого найти», — подумал я, отправляя мысленное сообщение доктору Траветти. Я грязный, запятнанный. И только испортил бы кого-то другого. Особенно такую, как она.
— О, хорошо, — наконец произнесла Одри. — Тогда можно я провожу тебя до машины?
— Я приехал на мотоцикле, — поправил я ее, как будто это имело значение, и пошел прочь. — Было приятно снова увидеть тебя, Од...
— Подожди, — крикнула она мне, прежде чем сказать кому-то еще: — Я сейчас вернусь.
Я прислушивался к ее шагам. Надеясь, что она идет следом, надеясь, что она решила остаться. И быстрее двинулся к лестнице, которая должна была вывести меня на тротуар, обманывая себя мыслью, что она не идет за мной, пока не услышал, как Одри снова зовет меня по имени.
— Блейк! Боже, да как же ты быстро ходишь.
Я не хотел быть мудилой. Честно говоря, не хотел. Поэтому заставил себя остановиться. Я позволил ей догнать меня, и когда Одри это сделала, улыбнулась, глядя мне в глаза.
— Прости, — пробормотал я таким низким голосом, что он показался мне почти зловещим.
— Все в порядке.
Я не хотел, чтобы Одри выходила со мной на парковку. Не хотел, чтобы она видела мотоцикл, который выезжал только раз в неделю, когда мой брат не был под моей ответственностью. Не хотел, чтобы ее свет больше просачивался в трещины моей жизни. Но я ничего не сделал, чтобы остановить Одри, пока она следовала за мной по лестнице.
Я втянул в легкие побольше прохладного воздуха и закрыл глаза. Одри сделала то же самое, как будто насмехаясь надо мной. Или, может быть, это был ее способ насладиться прохладой бессолнечной ночи.
— Сегодня красиво, — тихо прокомментировала она. — Я люблю осень.
— Я тоже.
Она облегченно рассмеялась.
— О, я так удивлена.
В ее голосе слышался сарказм, и когда я посмотрел на нее, то увидел, что ее нижняя губа зажата между зубами, словно прося разрешения улыбнуться.
— Только не говори мне... Твой любимый цвет — черный.
Мои губы изогнулись в неохотной улыбке.
— Не могу представить, что было твоей первой подсказкой.
Одри пожала плечами.
— О, даже не знаю... — Она отступила на шаг и окинула оценивающим взглядом мою кожаную куртку, джинсы и ботинки. Все черное.
Я усмехнулся, отводя глаза в сторону своего мотоцикла. Он блестел под фонарем и умолял меня сесть на него и поехать домой. Домой. В убежище. Подальше от людей, Одри и этой татуировки... этой долбанной татуировки...
Мой взгляд вернулся к резким черным линиям, дразнящим меня из-под воротника. Крест висел над ними, играя множеством контрастов. Тьма и свет. Ад и Рай. Зло и добро. Стоя здесь, я почувствовал, что эта аналогия применима и к нам. Она, в розовом. Я, в черном и только. На ней символ Христа. На мне гнев проклятых.
Что делала такая женщина, как она, с клеймом дьявола на груди, замаскированным под искусство?
— Я позволю тебе уйти, — извинилась она. — Я просто хотела еще раз поблагодарить тебя за татуировку. Давно хотела сделать ее, но мне было страшновато, и поэтому все откладывала. Но теперь я так рада, что она у меня есть. Такое ощущение, что она всегда там была.
— Я рад, — ответил я, кивнув.
— Я не была уверена, что буду чувствовать себя также, — беззаботно призналась Одри. — Думала, что пожалею об этом. Понимаешь? У меня нет других татуировок, поэтому я не знала, как это выглядит после того, как их сделают. Я имею в виду, что если она там есть, то она действительно там. Мне потребовались кузины, чтобы убедить меня...
Одри что-то нервно бормотала, и я перевел взгляд на ее рот. Ее губы шевелились, а голос был нежен, как дуновение ветерка вокруг нас. Блеск для губ отражал свет, переливаясь разноцветными искорками, подчеркивая округлый изгиб нижней губы и изящный изгиб «лука Купидона». Я перестал слушать ее речь и сосредоточился на этих губах, таких выразительных по структуре, но таких соблазнительно мягких на вид. Мой скудный умишка блуждал, задаваясь вопросом, каков на вкус ее блеск для губ и будет ли он скользить по моим губам или создаст липкий барьер, который только расстроит и выбесит меня.
— ...Ты понимаешь, о чем я?
Я снова поднял глаза на нее. Стыд обжег мои щеки, когда понял, что понятия не имею, что она только что сказала, и смиренно улыбнулся.
— Прости. Что ты сказала?
— Ох… — Одри опустила взгляд на тротуар и свои туфли, а затем прочистила горло. — Я просто сказала, что мне очень нравится татуировка.
Это было не все, что она сказала, и я знал это. И чувствовал себя виноватым. Чувствовал себя извращенцем. Но я заставил себя искренне улыбнуться и ответил: