— У нас есть время, Блейк.
— Нам сказали приехать пораньше, — я схватил телефон с прикроватного столика, чтобы посмотреть время, — а уже четверть седьмого.
Понимая, что я прав, Одри легко уступила, вздохнув и кивнув головой.
— Ладно, ладно...
Затем, прежде чем она попыталась встать с кровати, я поспешил к ней, взял за обе руки и помог подняться.
— Как всегда, джентльмен, — тихо сказала она, обхватывая свой огромный, круглый живот.
Я игриво закатил глаза и спросил:
— Тебе помочь принять душ?
— Я дам тебе знать, если понадобится, — ответила она и вытянула губы, приглашая на поцелуй, и я подчинился.
Мы узнали, что Одри беременна, примерно тридцать шесть недель назад. Мы оба никогда не были против детей, но и не обсуждали это особо. У нас уже были Фредди, Джейк и наша собака Блю. У нас уже было две работы на полный рабочий день. У нас был дом, мы ложились спать и ужинали блинчиками. При таком количестве забот и хлопот мысль о том, чтобы добавить ребенка, редко приходила нам в голову. Но когда у Одри началась задержка, а результаты теста оказались положительными, я не смог справиться с беспокойством по поводу воспитания и передачи моих генов.
Я позвонил доктору Траветти впервые за два года.
Конечно, было естественно, что эта новость стала для нас неожиданностью — Ванесса подтвердила это. Совершенно нормально бояться и переживать из-за перемен, которые принесет с собой появление ребенка. Но она не слушала. Мои опасения были глубже, чем обычная трусость и нервозность новоиспеченного отца, и, как обычно, мне пришлось настаивать на своем, чтобы заставить ее выслушать.
— Ты не понимаешь, док! — прокричал я в трубку. Я был рад, что позвонил, пока Одри гуляла с Фредди и Джейком. Ей не нужно было слышать то, что я хотел сказать. Не в таком состоянии. Не тогда, когда она столкнулась со своими собственными заботами.
* * *
— Чего я не понимаю, Блейк? — спросила она, в то время как я кипел от злости, тяжело дыша сквозь зубы, и падал в пропасть. — Это из-за того, что ты не хочешь этого ребенка?
— Я этого не говорил.
— Тогда что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать... — дыхание, которое я выпустил, причинило боль моим легким и заставило меня закашляться. — Я хочу сказать... что, если я испорчу этого малыша?
— Почему ты его портишь?
Я сжал челюсти и покачал головой.
— Ты прекрасно знаешь, почему.
— Нет, не знаю. Тебе придется объяснить мне это.
Я запустил руку в волосы, думая о ребенке, растущем в животе Одри. О ребенке, которого я сделал. Я бы никогда не посоветовал ей избавиться от него, никогда бы не потребовал от нее ничего подобного, но, черт возьми! Я должен был быть более осторожным, должен был быть более осознанным. Почему я не был осторожен? Почему я не понимал, что буду чувствовать себя так? Как будто мое сердце готово было выскочить из груди, а желудок — подкатить к горлу и выскочить наружу. Как я не понимал? Я ведь знал себя, не так ли? Или мне действительно стало так удобно быть чем-то чертовски близким к норме?
— Блейк?
— Что? — У меня капец как пересохло во рту.
— Объясни мне это.
Я подавил стон, который все еще стоял у меня в горле, и сказал:
— Потому что я облажался, док. Я невероятно облажался. И сколько бы времени ни прошло, этого уже ничто не изменит. Как, черт возьми, я могу растить ребенка — чертова малыша — и не испортить его тоже?
Доктор Траветти вздохнула так, как я слишком хорошо знал. Это означало, что она сочувствовала мне, что ее сердце переполняла жалость, и это было невыносимо.
— Блейк, прошло два года с тех пор, как ты звонил мне в последний раз...
— Да? И что? — недоверчиво фыркнул я. — К чему ты клонишь?
— Ты что испортил Фредди?
— Что? — снова раздраженно выдохнул я. — Не пори чепуху, это не сме...
— Не смешно? Ты его отчим. Он живет с тобой половину времени. Я уверена, что ты играешь определенную роль в его воспитании.
— Д-да, но…
— Но что? Думаешь, ты не влияешь на его жизнь?
— Господи Иисусе, док. Я же не идиот, — выпалил я. — Но у него же есть отец.
— О, значит, он нейтрализует любой ущерб, который ты можешь нанести. Ты это хочешь сказать?
— Н-нет, — пробормотал я, заикаясь, но разве это не то, что я пытался сказать? Я провел рукой по лицу и покачал головой. — Я не знаю, какого хрена хочу сказать.
— Блейк, — ответила док со вздохом. — Несколько лет назад, если бы ты сказал мне, что от тебя кто-то забеременел, я бы, возможно, забеспокоилась. И не столько за ребенка, сколько за тебя. Рождение ребенка оказывает огромное влияние на жизнь человека, и тогда, я думаю, ты бы с этим не справился. Но твоя жизнь изменилась так радикально, во многих замечательных аспектах, и я не думаю, что тебе стоит о чем-то беспокоиться. Но это лишь мое профессиональное мнение.
Я тихонько рассмеялся, прижался спиной к стене кухни и глянул на потолок.
— Ты действительно думаешь, что все будет хорошо?
— Да, — тихо ответила док. — Я правда так думаю. На самом деле, я думаю, ты будешь замечательным отцом — черт, ты уже им являешься.
* * *
Я прошел через месяцы УЗИ и врачей, как неподвижная, защитная опора. Я никому не позволял приближаться к моей жене со шприцем, пока не выяснял, что именно происходит. Я задавал вопросы, внимательно слушал и ни разу не забеспокоился или испугался. Даже когда Одри прописали постельный режим и поставили диагноз «гестационный диабет», я по-прежнему был уверен, что врачи знают, что делают, и что с ней и ребенком все будет в порядке.
Но сейчас, в день ее запланированного кесарева сечения, я волновался. Я был напуган. Нет, я был охрененно напуган. Эти врачи собирались разрезать мою жену, они собирались вскрыть ее, и как, черт возьми, я мог смириться с этим? Как на хрен я должен был стоять там, держать ее за руку и делать мужественное лицо, когда я не видел никаких причин быть храбрым?
Тем не менее, я оделся. Я проглотил завтрак (яблоко и батончик мюсли) до того, как Одри вышла из душа. Отнес ее сумки в машину. Затем подождал, пока она оденется, и помог ей обуться. Все это время страх злобно терзал мои внутренности, сжимал сердце и легкие, пока я не убедился, что не справлюсь.
Но каким-то образом мы добрались до места, и каким-то образом я оказался в операционной.
Я стоял рядом с Одри, пока врачи и медсестры суетились вокруг нас, собирая свои инструменты и оборудование. Нервно окидывал взглядом комнату, и в моем мозгу засело разочарование от того, что я не в состоянии все это осмыслить. Было слишком оживленно, слишком ярко.
— Блейк.
Встряхнув головой, я посмотрел на нее сверху вниз и выдавил из себя взволнованную улыбку.
— Да?
Одри схватила меня за пальцы и переплела их.
— Все будет хорошо.
Я вздохнул и на мгновение опустил голову. Как бы я ни старался скрыть свои внутренние терзания, она могла это заметить. Она всегда могла это заметить.
Присев на корточки, я поднес костяшки ее пальцев к своим губам и задержал их там. Не для того, чтобы поцеловать, а просто чтобы почувствовать их там, у себя на губах. Их мягкость, их тепло. Я попытался улыбнуться, но мои усилия были тщетны.
— Откуда ты знаешь? — спросил я, касаясь губами ее кожи.
— Потому что это не то, где все должно закончиться, — ответила она так уверенно.
У меня вырвался короткий смешок, который затих среди шума медицинского персонала.