— Ты этого не знаешь.
— Я знаю, — вмешался врач Одри, парень по имени Мицели, и я посмотрел на него снизу вверх, на его теплую, уверенную улыбку.
— О, да, док? А откуда вы знаете? — бросил я, выпрямившись в полный рост.
— Потому что я проделал более тысячи таких операций, — сказал он мне, с твердой уверенностью глядя мне в глаза, — и ни разу не потерял ни одного пациента.
Прищурившись, я спросил:
— И откуда мне знать, что вы мне сейчас не лжете?
Одри слегка рассмеялась.
— О, боже, Блейк... оставь его в покое...
Улыбка доктора Мицели увяла, сменившись каменным выражением искренности на лице.
— Ну, скажем так, мистер Карсон, если бы я действительно чувствовал, что есть причины для беспокойства, вас бы здесь сейчас не было.
Я вглядывался в его глаза; в них всегда таится самая глубокая правда. Я вглядывался в море серых и серебристых бликов, насколько это было возможно в ярком свете флуоресцентных ламп, пока, наконец, медленно не кивнул в ответ.
— Хорошо, док, — сказал я, сжимая руку Одри. — Давайте сделаем это.
* * *
Я едва сдержал слезы, когда впервые услышал, как она плачет, и сдержал их, когда они вложили мне в руки этот маленький сверток. Я был слишком ошеломлен, слишком потрясен, чтобы выразить хоть одну эмоцию, когда смотрел на нее растерянными, немигающими глазами.
— С-с-срань господня, — заикаясь, пробормотал я, прижимая ее к себе, боясь уронить, сломать, уничтожить, когда она только-только начала дышать.
— Ты в порядке, Кифер, — заверила меня Одри, медленно выговаривая слова, приходя в себя после всех лекарств, которые ей дал анестезиолог.
Помедлив, я сел в кресло рядом с ее кроватью.
— Не могу поверить, что она здесь, — сказал я, качая головой.
Одри кивнула, сонно улыбаясь.
— Она здесь.
Но независимо от того, сколько раз мы это повторяли, независимо от того, сколько раз эта мысль проносилась у меня в голове, я не мог осознать эту очень реальную, очень очевидную истину. Я не мог разобраться в логистике. Я не мог убедить себя, что всего несколько месяцев назад она была всего лишь точкой на временной шкале будущего, а сейчас спала в моих дрожащих объятиях. Такая идеально собранная, такая чистая и нетронутая трагедией и миром.
Черт, я хотел, чтобы она оставалась такой. Я хотел, чтобы она оставалась такой всегда.
Раздался тихий стук в открытую дверь, и, подняв голову, я увидел родителей Одри, Энн и Джорджа, которые стояли там с Фредди и Джейком. Я улыбнулся своим родственникам, пасынку и брату.
— Привет, ребята, — сказал я, приглашая их войти в комнату.
— Привет, — прошептала Энн, заходя внутрь. Прежде чем подойти ко мне, она подошла к Одри и коснулась ее руки. — Привет, милая, как ты себя чувствуешь?
— Очень устала, — пробормотала Одри, — но, думаю, все в порядке.
— Я знаю, ты устала, — посочувствовала ей мать. — Надеюсь, ты сможешь немного отдохнуть.
— Спи, пока можешь, — с усмешкой пробормотал Джордж. — Как только вы вернетесь домой, никто из вас не будет спать еще какое-то время.
— О, отлично, — проворчал Фредди, взглянув на Джейка. — Мы будем несчастны.
— Несчастный — значит грустный, — ответил Джейк, покачав головой. — Я не несчастный. Мне не грустно.
— Да, но мы будем несчастны. Потому что мы больше не будем спать. Дедушка так сказал.
Энн усмехнулась и легонько шлепнула внука.
— Вот почему вы оба заняли комнаты в другом месте.
Затем она повернулась ко мне и протянула руки.
— А теперь дай мне взглянуть на мою внучку.
Я двигался так медленно, что не был уверен, что вообще двигаюсь. Я осторожно поднес ее к ожидающим объятиям Энн, и в тот момент, когда ее забрали у меня, я почувствовал, что скучал по ней.
— Вот, — сказал я, вставая. — Садись.
Пока Энн садилась, а Фредди с Джорджем устраивались в комнате, чтобы чувствовать себя относительно комфортно — если в больничной палате вообще можно было найти комфорт, — Джейк стоял у двери. Он беспокойно сплетал пальцы, не отрывая взгляда от Энн и свертка в ее руках.
За месяцы, предшествовавшие этому дню, у меня было бесчисленное количество бесед с ним о новичке в нашей семье, и каждый раз он встречал этот разговор неохотой. Он балансировал на грани принятия, так и не осознав до конца, что наша жизнь вот-вот изменится. И я изо всех сил пытался понять, почему. Нас обоих расстраивало, что он не мог выразить словами свои чувства, а я не мог читать его мысли, но я надеялся, что к моменту ее рождения он уже смирится с этим.
Видимо, нет.
— Привет, дружок, — сказал я, медленно приближаясь. — Как дела?
Он покачал головой.
— Ничего хорошего. Совсем ничего хорошего.
Я прищурился и склонил голову набок.
— Что не так?
В ответ он указал на спящего ребенка, и мои старые защитные привычки попросились наружу.
— Что ты имеешь в виду? Что с ней не так?
Джейк прикусил нижнюю губу и задумчиво пожевал, в то время как его пальцы возобновили свою работу. Он продолжал качать головой, бормоча:
— Ничего хорошего. Совсем ничего хорошего.
Он повторял эти слова несколько раз подряд, пока я не схватил его за плечо и мягко не сжал, выводя его из этого состояния.
— Ну же, ты должен попытаться поговорить со мной. Что в этом плохого?
Его глаза встретились с моими, его ноздри раздулись, а затем он тихо сказал:
— Я.
— Что? — я поперхнулся словом и прочистил горло. — Что значит «ты нехороший»?
Все еще качая головой, он ответил:
— Слишком большой, слишком неуклюжий. Я создаю беспорядок. Я всегда создаю беспорядок.
— Подожди, — сказал я, подходя ближе к брату. — Ты боишься, что причинишь ей боль?
Джейк кивнул.
— Боюсь причинить ей боль. Я всегда устраиваю беспорядок. Определенно сделаю ей больно.
При виде его искреннего проявления беспокойства и страха я вспомнил о своих прежних опасениях погубить ее, до того как добрый доктор уговорила меня спуститься с этого старого знакомого обрыва. Я вспомнил о том, что давно уже не чувствовал родства с братом, не имел с ним ничего общего, поскольку он был им, а я — собой, и мы уже не были идентичны в нашем ментальном возрасте. Но теперь, глядя на него, на его растерянные глаза и дрожащие пальцы, я понял, какими одинаковыми мы можем быть.
— Дружище, — тихо сказал я, касаясь его плеча своим. — Ты ни за что не причинишь ей вреда.
— Ты не знаешь, Блейк, — настаивал он, постоянно качая головой. — Ты не знаешь. Слишком большой, слишком неуклюжий...
— Да, но я знаю, — сказал я ему. Джейк настороженно посмотрел мне в глаза, и я добавил: — Не думаю, что на этой планете есть кто-то более нежный, чем ты. Ясно?
В его горле что-то дрогнуло, он глубоко сглотнул, но голова перестала трястись.
— Ты серьезно?
— Я бы не стал тебе врать, чувак.
— Обещание на мизинцах? — Джейк протянул мизинец, и я обхватил его своим, кивнув.
— Обещание на мизинцах. Так что, хочешь подержать ее?
На его лице постепенно появилась улыбка, и Джейк с готовностью кивнул.
— Еще бы.
— Ладно, пошли. Сначала нам нужно отобрать ее у Энн.
Я взглянул на тещу, которая одарила меня доброй улыбкой, а затем встала со стула и предложила его Джейку. Я велел ему сесть и устроиться поудобнее, и когда он посмотрел на меня широко раскрытыми, выжидающими глазами и тревожно-взволнованной улыбкой, я привел его руки в нужное положение.
— Ладно, дружище, оставайся так, — сказал я, прежде чем забрать дочь у Энн. Я осторожно опустил дочь в гнездышко, созданное руками Джейка, и когда я положил ее туда, на сгиб его локтя, я насладился его резким, удивленным вдохом. Улыбнувшись, спросил: — Ты в порядке?
— Угу, — ошеломленно пробормотал Джейк, когда она открыла свои глаза и посмотрела на него. — О, ничего себе, Блейк. Ух ты. Посмотри на нее. Она смотрит на меня, Блейк.