Рыжков отстранённо слушал командира второго отделения, повернувшись к нему вполоборота и будто бы озирая далёкие, подёрнутые лёгкой дымкой пейзажи того берега. Сам же про себя думал: «Экий старый интриган. Явно хочет загребать жар чужими руками. Но в чём-то он да и прав!»
– Вы же заметили, – продолжал Понизов, – первое отделение не получило практически никаких инструкций, кроме полулиста указаний, без которых он и сам, по его же признанию, вполне бы обошёлся. У Вас же в руках я вижу довольно пухлый конверт, на который расщедрилось столичное начальство. Предлагаю нам с Вами объединить усилия, – контрразведчик перешёл практически на шёпот, – давайте делиться всеми сведениями, чтоб мы оба имели полную картину со всех сторон?
– Что же, я не откажусь от взгляда с другого ракурса. – ответил после небольшого раздумья Рыжков, продолжая рассеянно смотреть вдаль, но потом, будто приняв решение, наконец повернулся к подполковнику. – По рукам! – И протянул открытую ладонь.
– Очень рад, что Вы так хорошо всё понимаете, – расцвёл широчайшей улыбкой Понизов и крепко пожал руку в ответ. – В таком случае, не поделитесь ли для затравки, о чём Вы говорили с исправником тет-а-тет?
– Да тут, и нет никаких тайн. Владимир Петрович только лишь поделился подсказками своей интуиции о том, что эта операция будет для меня непростой.
– Да, да. В таком ключе я и подумал, – сощурился Глеб Романович. – Что ж, ротмистр, честь имею! – распрощался начальник отделения контрразведки.
Рыжков легко козырнул ему и, двинувшись обратно к особняку, невольно заметил, как легко качнулся уголок шторы в окне кабинета Журбина.
Поздним вечером, предоставив исправнику план завтрашней операции, Рыжков возвращался домой, в одноэтажный служебный особнячок классического стиля, спрятавшийся в зарослях маленького запущенного парка недалеко от управления. Ещё издали, через распахнутые окна зала, услышал он, как средний сын Слава лихо терзает пианино каким-то быстрым вальсом, порой на миг сбиваясь с ритма, то ли забыв продолжение, или запутавшись пальцами в клавишах, но каждый раз быстро восстанавливаясь.
Войдя в дом и стянув китель повседневного мундира, Антон Владимирович направился в небольшую столовую, в которой его ждал уже накрытый к ужину стол. Устроившись на любимом месте, он развернул было приготовленную газету, но быстро пробежал глазами по заголовкам и понял, что не способен воспринимать посторонний текст. Тогда он сложил ещё пахнущие типографской краской листы, откинулся на спинку стула и возвратился мыслями к материалам дела.
А подумать было над чем. В спущенных сверху бумагах были общие указания, суть которых передал Вилеж; подробные персональные инструкции; список прибывающей в Н-ск труппы театра с краткими характеристиками клоунов, жонглёров, танцовщиц, акробатов; и довольно подробные, снабжённые фотокарточками досье на директора театра Чезаре Труффаторо, а также на иллюзиониста Фанга Хэ с ассистенткой Сиу Лин.
Наконец, Рыжков достал из планшетки давешний конверт с инструкциями. Аккуратно отодвинул тарелку и столовые приборы, после чего, выудив некоторые бумаги, разложил их перед собой. Сначала взял список особых указаний для третьего отделения и вновь посмотрел на обведённые пункты, ещё на службе заставившие ротмистра насторожиться: «Следует с внимательнейшим тщанием проштудировать все доступные источники по восточному шаманизму и мерам противодействия ему». А также несколькими восклицательными знаками выделенное особое указание: «В контакт не вступать! Оказывать противодействие в самой мягкой форме и лишь в крайнем случае!!!» Антон Владимирович отложил записи с инструкциями и взялся за досье. Первыми лежали бумаги на синьора Труффаторо.
– Экий характерный итальяшка, – подумал он, разглядывая внешность довольно молодого нафабренного антрепренёра, сердито взиравшего с карточки, – чего позабыл в нашей глуши? Не оказался бы папским агентом.