— Он с ног до головы обрядился в черное, под стать Сатане! И это неспроста! Этот человек, выродок семьи Ручеллаи, — прокурор многозначительно смолк, чтобы слушатели смогли в полной мере оценить его инсинуацию, — самочинно исповедует оккультизм! Он чародей!
Люди за моей спиной заахали.
— Под именем Зороастр! — Обвинитель внимательным взглядом обвел лица присутствовавших. — Известно ли вам, почтеннейшие, кто такой Зороастр? Это языческий идол! Турецкий божок!
Среди толпы послышался женский плач, и я подумала, не рыдает ли это несчастная мать Томмазо. Я и сама едва сдерживала слезы.
— А этот негодный мальчишка, — прокурор свирепо сверкнул глазами на Якопо Сальтарелли, — в свои шестнадцать лет уже подстилка для педерастов! Он, заметьте, тоже весь в черном. У него не одна дюжина постоянных клиентов, а настоящее его ремесло — проституция!
— Я не проститутка! — заалев, выкрикнул Сальтарелли. — Я учусь ювелирному делу!
— Тише, — зашипел Савонарола и, к моему ужасу, повернулся в сторону Леонардо.
— А этот юный хлыщ… — начал он, но его перебили.
— Возражаю, ваша светлость.
Со скамейки поднялся высокий и стройный представительный мужчина средних лет. Его громкий, хорошо поставленный голос подсказал мне, что он, должно быть, и есть тот самый адвокат, которого нанял Лоренцо. Судя по всему, он был или давним другом семьи Медичи, или их сторонником. Трое судей угрюмо воззрились на него.
— Позволю себе заметить, — тут адвокат снисходительно улыбнулся, — что я тоже одет в черное, хотя я далеко не чародей и телом своим не торгую. Я со всем почтением к обвинителю призываю его перечитать принципы силлогистической логики Аристотеля.
— Мне нет нужды перечитывать ереси каких-то греков, — зашелся от ярости фра Савонарола, — они и сами все были мужеложцы! Все законы, божеские и человеческие, можно вычитать в Священном Писании! До других нам дела нет!
— Но любой правый суд, божеский или человеческий, обязан потребовать доказательств о совершении преступления. Разве не так? — Адвокат внимательно поглядел на судей, затем с любезной улыбкой обернулся к зрителям. Все одобрительно зашептались. — Без доказательств обойтись никак нельзя, — продолжил он. — Анонимное обвинение, брошенное горожанином или горожанкой в ящик tambura, разумеется, не в счет. У сей неизвестной нам особы, — адвокат намеренно выдержал паузу, будто бы исподволь порицая безликого и безымянного автора доноса, — могли быть свои счеты с кем-нибудь из этих молодых людей… или с кем-либо из их родственников. Таковые разногласия вполне могли послужить причиной для беспочвенного обвинения. Посему я, не дожидаясь новых оскорблений в адрес моих клиентов, требую, чтобы обвинитель предоставил высокочтимому суду письменные подтверждения их вины от свидетелей данного преступления.
Губы обвинителя бешено затряслись.
— Ведь вы располагаете такими письменными свидетельствами, не правда ли, фра Савонарола? — осведомился у него седовласый адвокат.
Судьи беспокойно заерзали на сиденьях.
— Доказательства, брат, — пробормотал один из них. — Представьте нам доказательства.
Прокурор, казалось, вот-вот лопнет от злости.
— Этих скверных мальчишек, этих содомитов, — он едва не поперхнулся, — арестовали не далее как вчера! У меня в распоряжении было слишком мало времени, чтобы собрать письменные показания со свидетелей, а с преступников — их собственные признания!
«Признания»? Голова у меня пошла кругом. Неужели Леонардо пытали ради признания?
В комнате суда поднялся недовольный ропот.
— Никаких признаний не будет, — спокойно и неколебимо заверил судей адвокат. — При отсутствии письменных свидетельств или иных доказательств вины эти молодые благородные жители Флоренции покинут здание суда вместе со мной.
Средний из судей явно негодовал и на бестолкового церковника-обвинителя, и на адвоката, приведшего столь бесспорные доводы. Однако он не собирался так скоро отменять публичное бичевание шести новоявленных еретиков.
— Засим арестованные освобождаются… — начал он.
По комнате прокатилась волна облегченных вздохов.
— …при условии, — напыщенно пророкотал далее голос судьи, — что в двухмесячный срок их вина не подтвердится. До тех пор слушание дела переносится.
— Несправедливо! — выкрикнул кто-то за моей спиной. — Вы на два месяца отправляете их в чистилище!
Но судьи уже встали с мест и, тесня оконфузившегося прокурора, вышли вместе с ним через боковую дверь, гневно хлопнув ею напоследок. Родственники обвиняемых юношей возликовали, празднуя их освобождение, пусть и временное, омраченное угрозой очередного публичного скандала. Все спешили обняться друг с другом.
Леонардо подошел ко мне, все такой же подавленный и неулыбчивый.
— Нам можно уйти, дядюшка?
— Конечно можно, но сначала тебе нужно поблагодарить Лоренцо и адвоката, который выступил в твою защиту. Вон они там…
— Прошу тебя, давай выйдем! Мне нечем дышать.
Я без объяснений поняла, как он измучен, и через поздравляющую нас толпу стала пробиваться к выходу, не перекинувшись ни с кем и словом.
У здания нас уже встречала развеселая компания из боттеги во главе с самим Верроккьо. Увидев своего названного брата, художники разом засияли и принялись обнимать его, дружески хлопая по спине и добродушно вышучивая. Потом они вместе двинулись прочь, и я успела заметить промелькнувшую на лице Леонардо неуверенную улыбку.
Прежде чем все они скрылась за углом, сын обернулся ко мне. Сквозь поглотившую его пучину терзаний сверкнул луч признательности, донесший мне слово благодарности. Я подняла руку в знак прощания, но Леонардо был уже далеко.