— Эти лучи уже прикоснулись к тебе? Я хочу их перехватить. Хочу почувствовать тебя через эти алые блики. Тебе уже лучше? Ты ещё не раскопал себя? Думаю, ещё нет. Думаю, это произойдет ещё не скоро. Но главное начать, не так ли, милый мой? Я пыталась всю ночь разглядеть твои глаза в огне, но у меня снова ничего не вышло. Порой я столь нетерпелива, что готова ускорить ход времени. Думаешь, это мне не подвластно? Когда ты приготовился ждать чего-то вечность, то способен на всё. Я способна на всё! И я жду тебя…
Максим проснулся внезапно, словно услышав чей-то голос, обращенный к нему. Изящная головка Маргариты покоилась на его груди. Как они оказались в одной постели, он не мог вспомнить, но ему мгновенно стало так хорошо, что захотелось жить вечность. Вечность… Что-то шептало в его голове. Он не мог до конца проснуться. Он обнял Риту обеими руками и закрыл глаза.
— Я люблю тебя, — прошептала Рита.
Максим хотел ответить, но вдруг понял, что она говорит во сне. Он невольно улыбнулся и нежно провел рукой по волосам своей возлюбленной. За окном уже было светло. Электронные часы, висевшие над входом, показывали половину девятого.
«Пусть так будет всегда».
Через четыре с половиной дня поезд сделал остановку в Касахини, и проводница пожелала «красивой, ужасно подходящей друг другу паре» всего наилучшего.
Рядом с железнодорожной станцией Касахини располагалась и автобусная остановка. Автобус до Бурде отходил как раз через полчаса.
Максим с Ритой забрались на самые последние места и через пять часов, слегка утомленные поездкой, вышли на свежий солёный воздух. Их взорам предстало бескрайнее море. Если автобусная станция Касахини расположилась по соседству с железнодорожной, то автобусная станция Бурде выбрала своим соседом порт.
Недолго побродив вдоль набережной, Максим с Ритой наткнулись на кассы и, выяснив, что ближайший пароход, а точнее, как оказалось, морской катер, до Пиратского острова отходит завтра в час дня, купили билеты и направили свои стопы в небольшой припортовый отель, приютившийся прямо напротив пристани.
— Дорогая, ты не боишься? — спросил Максим Риту, перед тем, как они начали укладываться спать.
Рита улыбнулась, подошла к Максиму и поцеловала его в губы.
— С тобой мне нечего бояться, любимый, — уверенно ответила она.
Максим обнял её и торжественно произнес:
— Что ж, дамы и господа, нас ждет Пиратский остров!
Часть X
Лунная ночь, лёгкий, еле заметный ветерок, небо, усыпанное мириадами звёзд, блики лунной дорожки, убегающие во тьму океана, тишина и убаюкивающий привкус спокойствия. Вот она, ни к чему не обязывающая, умиротворяющая романтика. Природа, нечаянно сотворив такое обрамление видимому миру, обрекло жажду действия на испытание наркотическим сном удовольствия и безмятежности.
— Вечность способна замереть?
— Вечность никогда не замирает. Вечность преображается.
— Почему человек не может ощутить вечность?
— Ему не позволяет память.
— Я вас не понимаю.
— Человек проживает одну жизнь, не замечаемую вечностью. Так он считает. На самом деле, эту самую жизнь не замечает он сам. Будучи обречённым с годами приблизиться к смертному одру, он, оглядываясь на бесконечное множество лет, прожитых человечеством, забрасывает свою жизнь в тень забытья, не слишком увлекаясь самой жизнью, как своим творением. Будучи уверенным в безысходности своего существования и его окончания, он, по большей части, подставляет себя под течение времени, и не пытается изменить ни время, ни течение, ни само свое существование.
— Но как можно это изменить?
— Есть разница между проживанием всей жизни, как единственной и последней и проживанием одного дня, как единственного и последнего в этой самой жизни. Многочисленное ощущение конечности жизни придает ей насыщенность и определенный смысл, если ты задаешься целью придачи своей жизни смысла.
— Но это лишь говорит о полной жизни, вернее, о наполненности, или насыщенности жизни. Но при чём тут вечность? И при чём тут память?
— Отдавая себя целиком деятельности в жизни, ты становишься её хозяином, а становясь хозяином своей жизни, ты способен разглядеть вечность. А память? Наверняка ты замечал, как иногда тебе кажется, что некая текущая ситуация тебе в точности что-то напоминала. И порой, не только её фрагмент, а вся целиком. Бывало такое?
— Не скрою, бывало, хоть и крайне редко, и в основном в ранние годы.
— Именно в ранние годы человек в большей степени открыт миру. Мир ему интересен. Он ещё не задумывается о том, что когда-то он перестанет существовать в нем.
— Напоминает о том, что эту самую жизнь он уже прожил? И не раз? И будет переживать её снова? Как это может быть?
— Можно же один и тот же фильм смотреть по нескольку раз.
— Но в фильме ничего не меняется! Жизнь тоже не меняется? Я должен…
— Нет. Ты не возвращаешься к исходной точке, и не копируешь свою жизнь в том же временном отрезке. Это было бы очень скучно и бессмысленно.
— Но вы же сами сравнили жизнь с фильмом.
— Фильм можно переснять, как и саму жизнь, переписав сценарий. Только память не дает осознать ошибки прожитой жизни и исправить их в жизни последующей.
— Тогда зачем это всё? Вы меня снова путаете. То есть, вы называете жизнь предыдущую и жизнь последующую. Но, это уже не вечность! Это разные жизни.
— Это разные пути.
— Я всё равно не понимаю.
— Живи с отдачей. Жизнь сама тебе даст знак, и ты сможешь почувствовать вечность. В этом нет ничего сложного. Главное, не отдать себя течению.
Свеча молчала. Тишина окутала замок теплом и нежной романтикой.
Часть X. Глава 1
На следующий день, после того, как Жанна побывала в гостях в замке Дракона, она давала последний концерт в округе. Перед выступлением, собираясь у себя в номере, она включила телевизор, стараясь отвлечься от испытанного ею накануне испуга, который не давал ей заснуть до тех пор, пока она не приняла снотворное. Но и во сне её преследовал таинственный огонек, мерцающий во тьме чёрного монолита замка, ей чудилось, будто это сверкал глаз Дракона, который следил за ней, готовясь выкрасть её из гостиницы и заточить в своём подземелье.
К полудню Жанна немного успокоилась, ночные страхи показались ей надуманными. Из-за туч выглянуло солнце, и его лучи проникли в номер Жанны, моментально подняв ей настроение и растворив мрачные видения. Но именно в этот самый момент совершенно другая напасть пошатнула её душевное равновесие. Напасть из другого мира, мира реальности. Диктор, вещавший из телевизора о последних событиях президентской гонки, сообщил о новом кандидате в президенты, стремительно набирающем голоса избирателей. И этим кандидатом был её отец, Филипп Роллан.
Дозвониться до отца ей не удалось.
«Почему он ничего мне об этом не говорил? — думала Жанна. — Ещё месяц назад ничего не предвещало его намерений. Да, он пытался вклиниться в политику, но, чтобы так… Всё это подозрительно и не сулит ничего хорошего. Шнайдер! Нет, при чём тут он? Подумаю об этом после. Нужно работать».
Концерт не удался. Зрители ничего не заметили и по окончании выступления овациями вновь и вновь возвращали артистов театра на сцену. Жанна заперлась в гримерной и дала волю слезам. Успокоившись и собравшись, она вышла в коридор и встретила ожидавшего её режиссера.
— Что-то случилось? — участливо спросил он.
— Думаю, я устала и мне немного нездоровится, — ответила Жанна, сразу же поняв истинную причину вопроса.
Режиссер внимательно смотрел ей в глаза.
— Я понимаю, что всё вышло не так, но… — Жанна осеклась.
— Ничего страшного, дорогая. Всё в нашей профессии бывает. Ты слишком распыляешься в последнее время. Человек не машина. Ты понимаешь, о чём я?
Впереди были два дня пути на северо-запад, всё дальше от центра. Оставалось ещё четыре округа, в которых были запланированы выступления труппы. Гастроли этой осенью можно было именовать западными, поскольку вся их география, если от Центра провести перпендикулярную линию на север, была выбрана западнее неё. Оставались промышленные центры региона.