У Жанны был свой персональный трейлер. Ей, как примадонне, полагалось. К театру он не имел никакого отношения. Кац всё устроил.
«Кац, — со злостью думала Жанна, — ты всё устроил! Как я оказалась в такой кабале? Мне это нравится? Мне это нужно?»
Жанна вдруг прониклась вопросом режиссера: «Ты понимаешь, о чём я?»
Да она понимала, о чём он. Она отчетливо осознала смысл его фразы. И она приготовилась принять решение.
«Я больше не хочу быть продажной куклой! Мне не нужны ваши эстрадные сцены, клубы, корпоративные посиделки, ваше телевидение, ваше кино, ваши бессмысленные интервью, все ваши «массмедиа». Вся эта пошлость. Все ваши журналы, передачи, ток-шоу, всё это безумие, все ваши деньги. Я — артистка театра оперетты. Я без вашей помощи знаю себе цену. Я сильная и свободная женщина. Мне надоела вся эта ложь. И я больше не буду игрушкой в руках продюсеров и папиных сынков — политических выскочек. Я стану свободной. Я хочу быть свободной и любимой».
Расстаться со сценой за пределами сцены театра оперетты и порвать с Томасом Шнайдером! Разорвать все контракты и жить своей жизнью!
Жанне стало так легко, что она мигом заснула под еле слышный шелест шин и гул мотора. Она провалилась в мягкую тишину и кошмары больше не тревожили её.
— Мы не можем быть столь безответственными, чтобы заявлять и своей свободе, — медленно, словно подбирая каждое слово, и хитро улыбаясь, произнес Давид Кац.
Чтобы добраться до округа, в котором должен был выступить театр, продюсеру Жанны Роллан нужно было провести в пути как минимум четыре дня. Плюс четыре дня на обратную дорогу. Потратить полторы недели для того, чтобы присутствовать на концерте в одной из нефтегазовых столиц? Чтобы повидать свою протеже? Чтобы пожелать ей удачи и скорого возвращения под своё крыло?
Когда Жанна на стук открыла дверь своего номера в отеле и на пороге увидела своего продюсера, стоящего с букетом роз, она даже не поняла, кто это. От неожиданности она, не сказав ни слова, впустила его и, проследовав в номер, в растерянности опустилась в кресло и смотрела на Каца, пока тот искал вазу для цветов.
Машинально ответив на пространные вопросы продюсера, Жанна принялась молча слушать его рассказ о том, как он соскучился, как хотел убедиться в том, что гастроли идут своим чередом, как её и театр воспринимает публика, как он добирался на поезде, как устал, как рад ее видеть, как то, как это, как он распланировал следующий год, сколько контрактов он намерен заключить, сколько того, сколько этого… В какой-то момент Жанне наскучили его словесные потоки и она, перебив его на полуслове, тихо, но твердо произнесла:
— Я намерена остаться в театре.
Кац не уловил смысл ее слов.
— Конечно, — сказал он, — я не хочу тебя разлучать с театральной сценой. Мы распределим время, и я обговорю с твоим режиссером всё так, чтобы и…
— Я намерена остаться в театре, — повторила Жанна. — Только в театре.
Кац опешил. С минуту он смотрел на Жанну. Потом помотал головой и громко ухмыльнулся.
— Но как? У нас, во-первых, текущие контракты…
— Я доведу их до конца. Но не все. Об этом нужно будет поговорить подробнее.
— Но ты не можешь! — возмутился Кац.
— Почему?
— А нас обязательства! У нас… — Кац от неожиданности не мог подобрать слова и начал глотать воздух. Он вскочил и принялся расхаживать по номеру.
— Я так решила, — уверенно произнесла Жанна.
— Дорогая, ты не в том положении, чтобы самой решать. Я не в том положении. За нас с тобой решает публика. А публике нужна ты! Понимаешь?
— Не понимаю.
— Люди готовы платить за тебя, за твой голос, за твое лицо, за твой талант, за твою харизму. За концерты, за фильмы, за телевидение, за…
Жанне стало смешно от того, что её продюсер перечисляет всё то, о чём она накануне думала и что, в частности, стало причиной её решения.
— В тебя вложены огромные деньги, — не унимался Кац.
— Вы хотите сказать, что за последние три года вы на мне недостаточно заработали?
— Дорогая, — застенчиво улыбнувшись, продолжал Кац, — дело не в деньгах. Дело в той сказке, что мы создали для народа. Народ тебя любит. Он тебя боготворит. Ты нужна народу! Народу, понимаешь?
— Народу или тем, кто стрижет на мне купоны.
— Дорогая, ты и сама неплохо стрижешь, хочу тебе заметить.
Кац тут же пожалел о сказанном.
— Что ж. Я вдоволь настригла и готова завершить стрижку, уйдя на покой.
— Ты так молода! Кто ещё в твои годы обладает такой властью над публикой? Возьми любой рейтинг. Ты везде впереди. Тебе это нравится, не лукавь. Неужели ты готова расстаться со славой?
— Мне хватит славы в театре, — спокойно заметила Жанна.
— Ну, какой театр в наш век? Завоевать любовь народных масс можно только через экран, через радио, через всё то, чем мы занимаемся все эти три года. Что с тобой?
Кац постепенно успокаивался и осознавал, что до сих пор им двигали эмоции, что ему было совсем не свойственно. Плюс ко всему, он до сих пор говорил в никуда, так и не попытавшись выяснить причину столь неожиданного для него решения его протеже, его дойной коровы, удой с которой он собирался приумножить в ближайшие несколько лет, умело отбивая других, алчущих приблизится к солнцу сцены, продюсеров.
— Могу я поинтересоваться причиной столь неожиданного заявления? — уже более уверенней спросил он.
Жанна, на мгновение задумавшись, ответила:
— Я так хочу.
— Ах ты, капризная девчонка! — весело заметил Кац.
— Возможно, но я не ваша рабыня, — смело заявила Жанна.
— Определённо, что-то с тобой случилось, — серьезно произнес Кац. — Ты не хочешь рассказать, что именно?
— Я прозрела.
— Брось ты. Ты молода, но не настолько, чтобы быть такой наивной как два-три года назад. К тому же, твой отец дал тебе благословение, отправляя в столь заманчивый мир. Он, как ты знаешь, сам давеча вынес себя на растерзание народа. Почему бы тебе не взять с него пример? Его задача гораздо сложнее. Мы отвлеклись. Что, всё же, с тобой случилось? Так просто, на ровном месте, ни с того, ни с сего? Не верю. Тут что-то спрятано. Что-то личное? Я прав?
Жанна молчала. Она поняла, что разговор становится бессмысленным. Она даже пожалела о том, что подняла эту тему. Нужно было вернуться с гастролей и объявить о своём уходе. Но Кац объявился именно в то самое время, когда её решение находилось на пике своего осознания, в зените эмоционального всплеска.
— Скажи мне, милая, что тебе хочется? — участливо спросил продюсер.
— Я хочу быть свободным человеком.
Кац причмокнул языком и, прищурившись, спросил:
— А ты знаешь, что такое быть свободным человеком?
— Очень хочу узнать.
— Я бы не советовал.
— Почему же?
— Потому что, став свободной, ты проиграешь.
— Я не собираюсь ни с кем играть.
— Ты проиграешь, не успев вступить в игру.
— С кем?
— С этим миром.
— Что вы такое говорите?
— Я знаю, что я говорю. Иначе я бы не стал самым успешным продюсером в Городе.
— Вы путаете ощущение успеха с ощущением свободы.
Кац не ответил, а лишь тихонечко рассмеялся.
— Всё же ты ребенок, если говоришь такие вещи. Или кто-то тебя заколдовал. Кто это был? Дракон?
Жанна вздрогнула.
Дальнейший разговор, состоящий в основном из шутливых уговоров Каца и препирательств Жанны, ни к чему не привел. Тем не менее, хитрый и грамотный продюсер вывел его в нейтральную зону, уговорив в конечном итоге Жанну вернуться к нему по её возвращении из тура, на что та неожиданно для самой себя согласилась.
— Вот и славненько, — резюмировал Кац. — Утро вечера мудренее. Скажу прямо, ты превращаешься в настоящую опытную звезду. И тот факт, что ты учишься выставлять свои условия, желания, и, что греха таить, прихоти, говорит о твоём личностном росте. Мы с тобой покорим такие вершины, о каких никто из твоих коллег по цеху и не мечтает.