На смену культуре аристократии и самураев на первый план выходит культура горожан, прежде всего купцов и ремесленников, обитателей двух крупнейших и важнейших городов того времени — Эдо и Осака. Формируется то, что можно назвать «народной религией» японцев, представляющей собой синтоистскую основу с добавками буддийских, даосских, конфуцианских культов и учений.
В интеллектуальной же сфере главная роль отводится неоконфуцианству с его наукой о добронравии, сыновней почтительности, уважении к старшим и властям, соблюдении долга, но пуще всего уважении к закону как универсальному, неукоснительно соблюдаемому императиву. Конфуцианская риторика становится неотъемлемой частью языка не только научных трактатов, но и правительственных указов. Конечно, не избежали этого влияния и различные синтоистские учения, в которых прежде широко использовавшиеся буддийские и даосские понятия и толкования начинают заменяться на неоконфуцианские.
Первым по этому пути пошел видный мыслитель-неоконфуцианец и ближайший советник первых сёгунов Токугава по имени Хаяси Радзан (1583–1657). Он, однако, в отличие от своих предшественников, не пытался создать собственную школу и завести последователей или изложить свои взгляды на синто в систематическом трактате. Для него синто — это просто местный, японский вариант конфуцианства. Эту идею он воспринял от своего учителя Фудзивара Сэйка (1561–1619), писавшего:
Высшая цель японского пути Богов — это очищение сердца, сострадание ко всем и щедрость. Высшая цель Пути Яо и Шуня (т. е. конфуцианства. — А.Н.) такая же. В Китае этот путь зовется конфуцианством. В Японии зовется синто. Имена различны, но дух один.
Поэтому для Хаяси Радзан синто было не более чем объектом исследования. Зачем изобретать что-тозаново, если все уже сделано, систематизировано и написано в Китае. Синто в трактовке Хаяси Радзан было скорее некой несовершенной «домашней» версией конфуцианства, предназначенной для внутреннего употребления. Эту интерпретацию передавали из поколения в поколение в роду Хаяси, не делая особых попыток выйти наружу и организоваться в некое подобие отдельной от неоконфуцианства школы. Передача этого понимания синто, кстати, велась весьма характерным для японских тайных традиций способом — в виде «обрезков бумаги» (киригами), то есть разрозненных записей, которые глава дома передавал следующему посвящаемому по мере успешного овладения тем пройденным материалом. Если ученик плохо усваивал новые знания, то передача вообще могла быть прекращена. Однако обо всем этом нам мало известно, так как ни разу эта традиция не попыталась расширить сферу своего влияния и апеллировать к широкой публике.
В общем наследии Хаяси Радзан сочинения о синто занимают незначительное место. Он больше прославился как неоконфуцианский историк и яростный критик буддизма. Синто для него было, скорее всего, еще одним оружием в этой битве. Но идеи, выдвинутые им, были подхвачены и использованы в других «конфуцианских» версиях синто. Для самого же Хаяси Радзан синто было не более чем японским вариантом конфуцианства. Вот как говорил об этом он сам:
Некоторые люди спрашивают, какая разница между синто и конфуцианством? Мой ответ таков, что в принципе они едины. Они различаются только в своих проявлениях…Путь Повелителей (т. е. конфуцианство. — А. Н.) в другой своей ипостаси есть Путь Богов (синто. — А.Н.), а Путь Богов в другой форме — это Путь, то есть Конфуцианский Путь. Это не еретический Путь. Буддизм — вот что еретический Путь.
Он написал два сочинения по истории синто, в которых лишь кратко коснулся своих собственных взглядов на эту традицию, переосмысленную им с неоконфуцианских позиций. Для того чтобы в полной мере оценить эти новшества, нам, как и в случае с буддизмом, придется уделить некоторое время знакомству с неоконфуцианской доктриной, или чжусианством.
Второе из этих названий происходит от имени китайского философа Чжу Си (1130–1200), который завершил построение новой версии конфуцианства, начатой его предшественниками в XI в., превратив ее в грандиозную философскую систему с такой степенью последовательности и взаимоувязки отдельных элементов, что все ее величественное здание грозит рухнуть, если будет вытащен хоть один кирпич.