В заключение весьма коротко подведем итоги вышеизложенного. Надеюсь, читатель сам убедился на приведенных примерах, сколь зыбка граница между «настоящими» ками и всей так называемой «нечистью». Но это опять-таки не является особенностью синто, а есть черта, характерная для всех общинных религий, в которых четкой границы между священным и обыденным, человеческим и природным, живым и неживым попросту нет и быть не может по определению. Известный исследователь верований японцев Миякэ Хитоси в своей книге «Народная религия Японии» (Нихон-но миндзоку сю:кё:) пишет, что японец ищет покровительства у божеств земли, плодородия, обожествленных предков, божеств определенной местности, а также божеств животных, которые прислуживают вышепоименованным ками, и чтобы получить такое покровительство, «почитает» (мацуру) их. Те из них, что лишены этого почитания, приносят людям напасти и воспринимаются как чудища («природные» или «животные» ками) либо привидения («человеческие» ками). Узнав с помощью гадания или спиритического сеанса «спускания» духа причины напастей, человек либо изгоняет вызвавших их духов с помощью магических средств, либо, напротив, начинает почитать их, превращая прежние злые силы в благоприятствующих покровителей-ками. Из этого мы можем сделать вывод, что граница между ками и чудищами, а также прочими инфернальными сущностями не только зыбка, но и подвижна: не только чудища, оборотни и привидения могут «превратиться» в ками, но и наоборот — обойденный вниманием ками может стать чудищем или привидением.
О зыбкости границы между ками и нечистью свидетельствует существование специального слова, которое, по мнению японского исследователя Накамура Тэйри, как раз и обозначает сверхъестественные сущности в их переходном состоянии между «благом» и «злом». Это слово онигами, что можно перевести как «чертобог». Пожалуй, в этом понятии как ни в каком другом сконцентрировалась вся суть представления о сверхъестественном в синто как не имеющем однозначно положительной или отрицательной природы, но в любом случае требующем должного внимания и почтения со стороны человека. Эти-то правила и ритуалы обращения со сверхъестественным, священным как раз и есть синто per se.
Вместо заключения
В завершение я хотел бы еще раз подчеркнуть главную для этой книги мысль — синто есть неотъемлемая часть японской культуры. Причем это не просто один из элементов, образующих основу того, что можно назвать «японскостью», но некий дух или, говоря современным языком, культурный код, пронизывающий эту «японскость» и потому неотделимый от конкретных проявлений ее, даже если это и не осознается при поверхностном рассмотрении не только внешними наблюдателями, но и самими японцами.
С одной стороны, именно эта принадлежность синто к истокам японской культуры снимает саму проблему выбора, веры или неверия в синто, что типологически обусловливается и особенностями синто как религии общинной (см. Введение), а с другой — эта фундаментальность определяет необходимость конкретизации ее в отдельных проявлениях, для чего могут быть использованы и заимствованные элементы в той мере, в какой они не противоречат исходной основе и не отрицают ее. Именно этим объясняется тот удивляющий европейцев синтез/синкретизм (на уровне «большой традиции» интеллектуальных элит и религиозных специалистов) или симбиоз (на уровне «малой традиции», или народных верований) религиозных учений, существующий не только в Японии, но и в Китае. Но если в Китае основу этой комплексной структуры составляет даосизм в качестве китайской национальной религии, то в Японии в роли таковой выступает синто. Даосизм же не получил распространения в Японии в качестве цельной религиозной традиции именно по той причине, что, как указывает известный китаевед профессор Е. А. Торчинов, «в структурно-функциональном смысле место даосизма в Японии было занято синтоизмом, что делало даосизм „избыточным" для Японии». Два же других элемента этой конструкции — конфуцианство и буддизм — оказались одинаковы в обеих странах. Они играли в этой комплексной структуре примерно одну роль: в ведении конфуцианства была сфера нормативных социально-политических отношений, а под влиянием буддизма оказывались представления о трансцендентном и потустороннем, а также медитативные психотехники.