Когда буддизм пришел в Японию в VI в., японцы по уровню своей интеллектуальной изощренности еще не были в состоянии воспринимать построения этого сложнейшего продукта индийской религиозно-философской мысли, шлифовавшегося к тому времени уже почти тысячу лет в разных странах. Ни о какой нирване, сансаре и прочих сложностях буддийского учения никто ясного представления в те давние времена не имел. Из знакомства с этим учением японцы вынесли прежде всего убеждение в том, что буддийские обряды обладают магической силой, превосходящей местные мистические практики, и что с помощью их можно преодолеть даже сильнейшую из скверн — загрязнение смертью. Именно в таком качестве, в качестве сильного магического средства, буддизм и был первоначально воспринят в Японии, а сам Будда воспринимался как могущественный заморский ками.
Влияние этого убеждения можно увидеть и в том, что в самом начале VIII в. в Японии появляется первая постоянная столица, сначала в Нагаока, а потом в Нара. До этого же двор менял свое месторасположение после смерти каждого из владык. Причина тому была все та же — место, где произошла смерть, считается оскверненным и должно быть оставлено. Похоже, только буддизм смог справиться с задачей преодоления негативного влияния загрязнения в результате смерти. Конечно, у государя Сёму, прославившегося своей поддержкой буддизма, были и другие соображения, когда при строительстве постоянной столицы Нара было воздвигнуто огромное количество буддийских монастырей и храмов, но и этот «магический» фактор сбрасывать со счетов не следует.
Конечно, в ассоциации буддизма с загробным существованием сыграло свою роль и то, что буддизм смог предложить привлекательное толкование бытия в потустороннем мире. Некоторые буддийские школы учили о том, что души человеческие после своей смерти в этом мире могут родиться в новом обличье в некой райской «чистой земле», а не просто уходят в темную и грязную Страну Мрака. Именно эти школы буддизма и стали со временем самыми популярными в Японии, каковыми остаются и поныне. То же самое, кстати, произошло и в Китае. Другое дело, что понятие чистоты в буддизме было несколько иным, нежели синтоистское, и означало прежде всего отсутствие препятствий на пути к достижению нирваны, но это вовсе не мешало японцам толковать его в своем синтоистском ключе.
Весь этот комплекс причин и привел к тому, что к XIX в. все связанное с похоронами и поминовением усопших оказалось в ведении буддизма. Однако в период Мэйдзи, после принятия уже неоднократно упоминавшегося нами указа о принудительном разделении «ками» и «будд», законодательно вводились и похороны по синтоистскому обряду, обязательному для всех синтоистских священников. Следовали ему и особые блюстители чистоты синто, однако в массе своей население продолжало следовать установившимся традициям.
Синтоистские похороны хотя и существуют в наши дни, но достаточно редки, как, скажем, и случающееся порой венчание по буддийскому обряду. В подавляющем же большинстве случаев «разделение труда» между синто и буддизмом сохраняется. Похороны остаются прерогативой последнего, а кладбища — приметой исключительно буддийских храмов, для многих из которых продажа земли для захоронения и проведение заупокойных служб являются главным источником доходов.
Вторым по силе после смерти источником кэгарэ считается кровь. Современное японское слово кэга, что значит "рана", имеет тот же корень. Поэтому получивший рану должен воздерживаться от посещения святилища до тех пор, пока она не затянется. При этом не имеет значения, сражался ли человек за правое дело или же был побит за воровство. Само наличие раны и крови является источником загрязненности.
В уже неоднократно упоминавшемся нами своде «Уложений годов Энги» мы находим запись, запрещающую участвовать в синтоистских церемониях при следующих условиях: