Когда Шэнноу выехал из спящего поселка, занималась ясная заря. Он направил лошадь высоко в северные холмы, осторожно выбирая дорогу на скользкой земле. Час спустя он вернулся в деревню другим путем, задал корм мерину и унес седло. Он промерз до костей и изнемогал от усталости. Свалил седло на пол в хижине и еле удержался на ногах. Сбросив куртку, он взял кожаный мяч и сжал его двести раз. Потом отшвырнул и поднялся на ноги. Его рука опустилась на пистолет и взметнулась вверх, взводя курок. Он улыбнулся: не так молниеносно, как раньше, но достаточно быстро, остальное вернется само собой.
В дверь постучала Куропет, и он открыл ей. Она принесла деревянную миску с горячей овсянкой и козьим молоком. Он поблагодарил ее, и она кивнула в ответ.
— Я думала вы уехали от нас, — сказала она тихо, устремив взгляд в пол.
— Пока еще нет, госпожа. Но скоро я должен буду уехать.
— К своей жене?
— Да.
Она улыбнулась ему и ушла, а он начал завтракать в ожидании Каритаса. Вскоре старик вошел, стряхивая снег с овчинной куртки. Он подошел поближе к очагу и усмехнулся.
— Что‑нибудь видели во время вашей поездки?
— Небольшое стадо оленей на северо‑востоке и много красивых холмов.
— И как вы себя чувствуете?
— Усталым, но все‑таки полным сил.
— Отлично. Думаю, вы почти полностью выздоровели, Йон Шэнноу. Ночью я слышал чей‑то крик. Мне показалось, что ваш.
— Возможно, — ответил Шэнноу, подходя к очагу и садясь. — Мне приснился страшный сон. Я видел, как воины напали на шалаши… они были омерзительны.
— В рогатых шлемах? — спросил Каритас, вглядываясь в лицо Шэнноу.
— Да. Откуда вы знаете?
— Мне приснился тот же сон. Все — здешний край, Йон. Как я говорил вам, он пробуждает редкие способности. Это был не сон: вы видели исчадий Ада в действии.
— Благодарение Господу, они далеко отсюда.
— Да. Мое селеньице было бы уничтожено. Мы не смогли бы дать им отпор даже с оружием из Ковчега.
— Один пистолет, — заметил Шэнноу, — не отгонит даже небольшую разбойничью шайку.
— В Ковчеге, Йон, найдется не один пистолет. Я покажу вам весной.
— У исчадий Ада много всадников. В этом нападении их участвовало не менее двухсот‑трехсот.
— Если бы их было только три сотни! Мы видели лишь один боевой отряд, а их больше двадцати. Блуд для исчадий Ада означает избыток новорожденных, и их племя быстро увеличивается в численности. В истории так бывало постоянно — переселение народов. Скученность вынуждает народы вторгаться в земли их соседей, неся войну и смерть. Исчадия кочуют, и рано или поздно они доберутся сюда.
— Мне трудно поверить, что Бог Воинств терпит существование такого народа, — сказал Шэнноу.
— Перечитайте свою Библию, Йон. Ассирияне, вавилоняне, египтяне и греки. Даже римляне. Ну а филистимляне, моавитяне и едомиты? Без зла не было бы контраста добру.
— Для меня это слишком сложно, Каритас. Я простой человек.
— Если бы я мог сказать то же о себе! — с чувством произнес Каритас.
Большую часть дня Шэнноу колол дрова — шестифунтовым топором с длинным топорищем. У него разболелась спина, но когда начали сгущаться сумерки, он окончательно убедился, что прежние силы быстро к нему возвращаются.
Ночью ему вновь приснились исчадия. На этот раз они расправлялись с каннами, и смотреть на эту бойню было страшно. Дикари, расписанные голубыми и желтыми полосами, оказались под убийственным перекрестным огнем. Сотни погибли, и лишь немногим удалось убежать в заснеженный лес.
В полночь Шэнноу разбудил легкий стук в дверь. Он открыл ее и в лунном свете увидел закутанную в одеяло тоненькую фигурку Куропет.
Шэнноу отступил, пропуская ее в комнату. Она подбежала к очагу и положила растопку на угли.
— Что случилось, Куропет?
— Я скоро умру, — прошептала она.
Лицо у нее осунулось, и Шэнноу, вставший рядом с ней на колени у очага, увидел в отблесках огня, что она вот‑вот заплачет.
— Все умрут, — растерянно сказал он.
— Значит, вы тоже видели, Громобой?
— Видел — что?
— Как рогатые напали на наш поселок.
— Нет. Они напали на каннов. Сегодня ночью.
— Да, на каннов, — сказала она глухо. — Об этом я видела сон две ночи назад. Я умру. Никогда Куропет не обнимет своих детей. Не обнимать ей мужа в долгие зимние ночи. Мы все умрем.
— Вздор! Будущее не высечено на камне, мы сами творим свою судьбу, — сказал Шэнноу, привлекая ее к себе. Она прильнула к нему, одеяло соскользнуло, и он увидел, что она совсем нагая. По ее телу скользили блики огня, и казалось, оно светится.