— Какая разница? Я же не говорил ему, что они обязательно там будут.
— Ты меня удивляешь: для человека такого умного и быстро соображающего, все должно быть ясно само собой. Ты‑то мог послать его туда на авось. Но для Бога «авось» не существует. У Себастьяна не было сомнений, что найдет там беженцев — и он их нашел. Когда был особенно им нужен. И он совершил порученное ему, Даниил. Изрешеченный пулями, он совершил порученное ему.
— Что происходит со мной, Лиза? Все идет наперекосяк.
— Не думаю. А как насчет моления?
— Какого еще моления?
— Или ты не слышал? Тот фермер спросил, можно ли ему присутствовать, когда ты будешь молиться, и не меньше пятидесяти закивали. Они хотят слушать тебя. Хотят присутствовать при том, как Бог говорит с тобой.
— Я не могу, ты же знаешь…
— Я‑то знаю. Но у тебя нет выхода. Ты затеял этот обман и должен его поддерживать. Ты дал им надежду, Даниил. Теперь ты должен найти способ ее укреплять.
Кейд стукнул кулаком по ручке кресла:
— Я не проповедник, прах меня побери! Дьявол! Я же не верующий!
— Теперь это значения не имеет. Ты — Даниил Кейд, Пророк Божий, и сейчас тебе предстоит похоронить своего первого мученика. На Игере не сыщется ни единого человека, который согласился бы пропустить твою надгробную речь.
Лиза оказалась права. Вечером к Кейду пришел Гамбион и сказал, что они похоронят Себастьяна на высоком холме над равниной. И попросил Кейда сказать над могилой несколько слов, а когда бывший разбойник поднялся по склону в закатном зареве солнца, уже скрывшегося за западным отрогом, на траве вокруг только что выкопанной могилы молча стояли шестьсот человек. Кейд принес с собой Библию. Он глубоко вздохнул.
— Давным‑давно, — сказал он, — Господа нашего Иисуса спросили о последних днях, когда овцы будут отделены от козлищ, и его ответ был таким, какой обрадовал бы Себастьяна. Потому что в этом ответе не было ни единого проклятого словечка о том, что нужно всю жизнь блюсти добродетель. Что к лучшему, так как Себастьян был горячим мальчишкой и успел натворить дел, о каких предпочел бы поскорее забыть. Но когда Господь подошел к тем, кто подлежал огню и проклятию, он сказал: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его: ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли меня; болен и в темнице, и не посетили Меня». Тогда они ответили словами: «Господи! Когда мы видели Тебя алчущим или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице и не послужили Тебе?» Тогда Он ответил им: «Истинно говорю вам: так как вы не сделали это одному из сих меньших, то не сделали Мне».
— Хотите знать, что это означает? — продолжал Кейд. — Если так, то спросите об этом ваши собственные сердца. А Себастьян знал. Он увидел меньших сих в опасности и поскакал в Ад, лишь бы спасти их. Он поскакал в пределы смерти, и враги не смогли его остановить. И вот теперь, пока мы тут, а солнце заходит, он скачет ввысь к Господу. А когда там кто‑нибудь скажет — а скажет обязательно, — что человек этот был дурным, что он убивал, грабил, причинял страдания, Господь положит руку на плечо Себастьяна и скажет: «Этот человек — Мой, ибо он послужил меньшим Моим».
Кейд умолк и утер пот с лица. Он закончил речь, которую с таким тщанием репетировал, но чувствовал, что люди ждут еще чего‑то и понял, что еще что‑то осталось недосказанным. Вскинув руки к небу, он воскликнул:
— Помолимся!
Все до единого упали на колени, и Кейд судорожно сглотнул.
— Нынче мы прощаемся с нашим братом Себастьяном и молим Всемогущего Господа принять его в дом свой навеки. И мы молим, чтобы, когда вскоре для нас настанут черные дни, память о мужестве Себастьяна возвышала сердца каждого мужчины, каждой женщины среди нас. Когда страх возникнет в ночи, думайте о Себастьяне. Когда нападут исчадия Ада, думайте о Себастьяне, и когда будет казаться, что до зари еще немыслимо далеко, думайте о юноше, который отдал жизнь ради того, чтобы другие могли жить. Господь, мы — Твое Войско, и мы живем, чтобы исполнять Твои веления. Пребудь с нами ныне, присно и вовеки веков. Аминь.
Трое мужчин подняли тело Себастьяна на одеяле и бережно опустили в могилу, накрыв его лицо полотенцем. Кейд смотрел в могилу и боролся со слезами, которые не мог понять. Гамбион схватил его за плечо и улыбнулся.
— Куда теперь, Даниил?
— Никуда.
— Не понимаю…
— Враги приближаются к нам. Тьмы и тьмы.
9
Раздражение Шэнноу росло вместе с болью в ногах. Как большинство конников, он терпеть не мог пешего хождения, а сапоги по колено с толстыми тяжелыми каблуками превращали его путь в кошмар. К концу первого дня правая ступня была вся в пузырях и кровоточила. К концу третьего дня ему казалось, что оба сапога набиты осколками стекла.