Жрецы в багровых одеяниях прыснули от них в разные стороны. Бетик ухватился за протянутую руку Маддена и поднялся на ноги.
Снаружи за высокой двустворчатой дверью Ахназзар занес кинжал над лежащей без сознания Донной.
— Нет! — вскрикнул Бетик и выстрелил одновременно с Мадденом. Сбитый с ног Ахназзар сильно ударился о верхнюю ступеньку и перекатился на живот. Он почувствовал, как кровь наполняет его легкие, и, стискивая кинжал, пополз к неподвижной жертве, но не успел занести его, как над ним возникла гигантская черная тень.
Когти длинные, как сабли, вонзились ему в спину. Кинжал выпал из ослабевших пальцев, и Ахназзар не успел даже застонать, как когтистая лапа понесла его к жуткой пасти.
Бетик захромал к Донне и попытался приподнять ее.
— Господи! — завопил Мадден, и Бетик, взглянув вверх, увидел, что демон, покончив с Ахназзаром, вновь тянет руку вниз. Он взвел затвор и встал над Донной.
Когтистые пальцы растопырились…
Бетик выстрелил, рука дернулась, но продолжала неумолимо опускаться. Он бросил разряженный пистолет и выхватил из‑за пояса пистолет Гриффина. Когда пальцы приблизились, Бетик прыгнул на ладонь. Его одежда вспыхнула, но, не обращая внимания на боль, он сжал пистолет обеими руками и прицелился в колоссальное лицо.
В восьмистах милях оттуда сотворенные воды Атлантического океана накатывались на Кровь‑Камень, гасили его энергию, поглощали его силу.
Бетик провалился сквозь ставшие прозрачными когти и рухнул на толпу внизу. Мадден бросился к нему, голыми ладонями сбивая пламя, пожирающее его одежду. Невероятно, но Бетик оказался в полном сознании. Едва пламя погасло, Мадден помог ему встать, и они, пошатываясь, поднялись по храмовым ступеням.
Над ними в небе стремительно таял демон, и Маддена вдруг объял тихий покой.
— Все позади, — сказал он Бетику.
— Еще нет, — ответил исчадие.
Разъяренная толпа всколыхнулась и двинулась к ним.
Вскоре после полуночи Гриффин проснулся. Дом был пуст, и он понял, что Мадден с Бетиком отправились спасать его жену. Его ожег стыд, заглушая боль от ран. Ему следовало быть там с ними.
Он заставил себя сесть, не замечая натяжения швов, искусно наложенных Мадденом, и поглядел в окно на заросший сад. Никогда еще Гриффин не чувствовал себя таким потерянным и одиноким. Он скосил глаза на свое тело и увидел, насколько оно исхудало. Рубаха висела на нем, а в поясе Мадден проколол охотничьим ножом новую дырочку. Им овладело бешенство, питаемое бессилием что‑либо изменить. Но ему не на чем было сорвать свою ярость — она обратилась против него самого, и он вновь увидел, как безжалостно была оборвана жизнь Эрика на пороге их дома. Его глаза затуманились слезами. Он смигнул и снова уставился в окно на сад. Деревьям следовало бы пообрезать ветки: они затеняют розовые кусты, а розы нуждаются в солнце.
Его взгляд уловил какое‑то движение возле ворот. Он всмотрелся повнимательнее. Ничего! В доме не горела ни одна лампа, и он знал, что увидеть его снаружи невозможно. И выжидал, сосредоточив взгляд на воротах, чтобы легче уловить краешком глаза внезапное движение. Этому охотничьему приему его когда‑то давно научил Джимми Берк.
Вот! Возле серебристой березы! Там, между кустами, осторожно пробирался человек. И вон там! Другой скорчился под остролистом.
У Гриффина пересохло во рту. Он разглядел еще две крадущиеся фигуры и обвел взглядом комнату в поисках пистолета. Но пистолета нигде не было — видимо, Мадден захватил его с собой. Он лег на диван, а потом осторожно сполз на пол, вытаскивая из ножен охотничий нож. В его состоянии ему не справиться и с одним врагом, ну а четыре или четыреста — это уже все равно!
«Думай!» — приказал он себе. И еще раз оглядел комнату. Как они попытаются проникнуть внутрь?
Окно было открыто, и вывод напрашивался сам собой. Он на четвереньках пробрался под подоконник. От усилия у него закружилась голова. Он сделал глубокий вздох и прижал висок к холодному камню. Шли минуты, и его мысли начали блуждать. Когда‑то еще мальцом он спрятался вот так от отца, который искал его, чтобы выдрать. Он забыл, в чем провинился, но живо помнил то ощущение безнадежности, которое примешивалось к возбуждению — сознание, что он лишь оттягивает страшную минуту.