Вести их должен я.
– Позволь, я пойду с тобой, – умоляюще сказал римлянин.
– А вот это было бы настоящим безумием, но я благодарен тебе за предложение. Если все пойдет хорошо, легион двинется на заре и я встречу тебя у ворот. Если же нет… – Он посмотрел прямо в глаза Северину. – Сам реши, какую стратегию выбрать… и обоснуйтесь в Пинрэ.
– Я сам отберу тех, кто пойдет с тобой. Они тебя не подведут.
Утер подозвал Лейту, и вместе они удалились в укромный овражек под кряжистым дубом.
Он быстро рассказал ей о нападении, которое возглавит, объяснив, как раньше Северину, почему это должен сделать он?
– Я пойду с тобой, – сказала она.
– Я не хочу, чтобы ты подвергалась лишней опасности.
– Ты, кажется, забыл, что и я училась у Кулейна лак Ферага. Мечом я владею не хуже любого из них и, наверное, лучше большинства.
– Я погибну, если тебя сразят.
– Вспомни, Утер, тот день, когда мы встретились. Кто сразил первого из убийц? Я! Мне трудно – ведь я согласна, что обязана тебе повиноваться как твоя жена. Но прошу, позволь мне жить так, как меня научили.
Он взял ее за руку и привлек к себе.
– Ты свободна, Лейта. Я никогда не потребую от тебя покорности, не стану обходиться с тобой, как со служанкой или рабыней. И я буду горд, если ты войдешь в эти ворота рядом со мной.
Напряжение в ней исчезло.
– Вот теперь я могу по-настоящему любить тебя, – сказала она, – потому что теперь знаю, что ты мужчина. Не Кулейн. Не его тень. Но мужчина по собственному праву.
Он улыбнулся по-мальчишески.
– Утром, умываясь в ручье, я увидел, как на меня из воды смотрит это детское лицо. Я ведь даже еще ни разу не брился. И я подумал, как посмеялся бы Мэдлин: его слабосильный питомец ведет войско! Но я делаю все, что в моих силах.
– Ну а я, – призналась она, – увидела днем дерево, которое словно уходило вершиной в облака. И мне захотелось забраться на него, спрятаться среди верхних ветвей. Когда-то я играла в то, что у меня в облаках есть замок, в облаках, где меня никто не сумеет найти. Нет ничего постыдного в том, чтобы быть юным, Туро.
Он рассмеялся.
– Я думал, что оставил это имя в прошлом, но мне нравится слышать его из твоих уст. И я вспоминаю Каледонские горы, когда я не умел разжечь огня.
Перед полуночью Северин подошел к овражку, громко топая, кашляя и старательно наступая на сухой валежник. Утер со смехом вылез из овражка к нему навстречу. Лейта последовала за ним.
– Я, кажется, слышу прославленный римский крадущийся шаг? – спросил принц.
– Уж очень темно, – ответил римлянин, ухмыляясь до ушей.
– Они готовы?
От ухмылки не осталось ни следа.
– Готовы. Я выступлю с зарей.
Утер протянул руку, и Северин пожал ее воинским пожатием – кисть к кисти.
– Я твой слуга на всю жизнь, – сказал римлянин.
– Осторожнее, Северин! Я поймаю тебя на слове.
– Смотри, не забудь!
Кулейн лак Фераг стоял перед вратами Серпентума, а над скалами свистели ветры острова Скитис. На нем был его черно-серебряный крылатый шлем и еще серебряные наплечники, но больше никаких доспехов он не надел. Грудь его прикрывала только рубаха из кожи лани, а на ногах у него были сандалии из мягкой кожи.
Черные ворота распахнулись, и на солнечный свет вышел высокий воин, чье лицо скрывал черный шлем.
За ним вышла Горойен, и сердце Кулейна возликовало, потому что она была одета как в день их первой встречи. Горойен поднялась на скалу, а Гильгамеш шагнул вперед и остановился перед Кулейном.
– Привет тебе, отец, – сказал Гильгамеш. – Уповаю, ты в добром здравии.
Голос был приглушен шлемом, но Кулейн уловил еле сдерживаемое возбуждение.
– Не называй меня отцом, Гильгамеш. Это меня оскорбляет.
– Правда иной раз бывает горькой. – Теперь в голосе послышалось разочарование. – Откуда ты узнал?
– Ты сказал об этом Пендаррику, но, возможно, забыл о своем признании. Насколько я понял, ты тогда страдал старческим слабоумием.
– К счастью, ты можешь не опасаться такой судьбы, – прошипел Гильгамеш. – Сегодня ты умрешь.
– Все умирает. Ты не станешь возражать, если я попрощаюсь с твоей матерью?
– Стану. Моей любовнице нечего тебе сказать.
Внезапно Кулейн засмеялся.
– Бедный дурачок! – сказал он. – Тоскующий истерзанный Гильгамеш! Мне жаль тебя, мальчик. Был ли хотя бы один по-настоящему счастливый день в твоей жизни?