— Ничего не понимаю. Запуталась совершенно.
Сидевший возле нее Федор Платонович отозвался сочувственно и озабоченно:
— Что такое? В чем дело?
Она ответила сердито:
— В том-то и дело, что я не понимаю, в чем дело. Где-то, наверно, напутала в вычислениях и никак не могу поймать ошибку. Пятый раз пересчитываю.
— Ну-ну, — сказал Федор Платонович мягко и успокоительно, — не трепыхайтесь. Сделайте передышку. Сейчас все равно ничего путного получиться не может. Вы разворошены и оттого не можете сосредоточиться и спокойно сделать пересчет.
— Черт подери, а вы можете спокойно переделывать одно и то же в пятый раз?
— Когда-то мог.
— Почему вы всегда говорите «когда-то», «было время», «прежде», как будто вам сто лет в субботу.
Она рассердилась не на шутку. Он смущенно протянул руку к лежащим у нее на коленях листкам.
— Позвольте. Может, я разыщу ошибку-невидимку.
Вера отдала ему и дощечку, и листки с записями.
— Попробуйте. Что касается меня, то я больше не в состоянии.
Она откинулась на подголовник своей раскладушки и закрыла глаза. Федор Платонович собрал листки, бегло проглядел их, сложил стопкой, вынул из внутреннего кармана пиджака авторучку и углубился в работу. Вера полулежала — неподвижная, затихшая, невесть о чем думающая. Казалось даже — дремала. Но глаза ее, обращенные в сторону Федора Платоновича, время от времени приоткрывались.
Федор Платонович сидел, склоняясь над ее листками, внимательно и методично выслеживая и выверяя каждую цифру, каждую букву, каждый знак, покачивал головой, похмыкивал. Ему вдруг показалось, что он сидит у себя в университетской аудитории и просматривает ее контрольную по математике.
— Есть, — почти вскрикнул он. — Нашел.
— Я и не сомневалась ни минуты, что найдете, — сказала она, открывая глаза.
Он выпрямился и, держа чуть дрожащие в его руке листки, глядел на нее несколько растерянно.
— А я, признаться, сомневался.
— Напрасно.
Она глядела на него и улыбалась глазами, губами, всем ожившим, помолодевшим лицом.
Он улыбнулся в ответ, чего уже давно, кажется, очень давно не делал.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Теперь Вера нередко обращалась за помощью к Федору Платоновичу. Сперва в этих случаях речь шла о каких-нибудь частностях, о сносках, о добывании нужного материала из справочников, о технике вычисления. Но мало-помалу и совсем как-то незаметно для Федора Платоновича характер его участия в работе Веры изменился и расширился. Они вместе правили корректуры публикуемых ею работ. С течением времени Федор Платонович стал все полней представлять себе, над чем Вера работает, что ее затрудняет, какие проблемы ее заботят. Познакомился он и с некоторыми из Вериных аспирантов, втянулся понемногу в их интересы.
Все это делалось медленно, постепенно, длилось месяцы и годы. Осенью шестидесятого года Вера поставила под одной из своих работ не только свою фамилию, но и фамилию Федора Платоновича. Когда машинистка принесла перепечатанную работу, Вера перед отправкой работы в математический журнал попросила Федора Платоновича вычитать ее.
— Охотно, — сказал Федор Платонович в ответ на Верину просьбу и тотчас принялся за работу.
Дойдя до последних строк и увидя свою фамилию в самом низу листа, Федор Платонович покраснел и низко нагнулся над работой. С минуту он был неподвижен, потом медленно и старательно зачеркнул свою фамилию. Вера, украдкой следившая за ним, спросила отрывисто:
— Почему?
Он отозвался, не поворачивая к ней лица и очень тихо:
— Я так не могу.
— Но это несправедливо. Вы работали рядом со мной. Это была совместная наша работа.
— Нет, это справедливо. Мера моего участия в этой работе весьма незначительна.
— Неправда. Совершенная неправда. Вы мне очень, очень помогли. Говорю это с полной ответственностью.
Он медленно покачал головой.
— Возможно, кой в чем и помог. Но идеи ваши, мысли ваши, методы ваши. — Он поднялся и, держа в руках листки машинописи, подошел к Вере. — Это наша работа, дорогая. И работа превосходная.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Он сказал, что мера его участия в этой работе весьма незначительна, и так оно и было на этот раз. Но мера участия его в других работах Веры постепенно возрастала. Это тайно радовало его и еще больше радовало Веру. Посторонние об их работе были осведомлены слабо или даже вовсе ничего не знали.