«А с чего бы? Ты мне кто? Бухгалтер? – она фыркнула. – О, прости… Я забыла. Ты и есть бухгалтер. Тот, кто все измеряет в деньгах. И, видимо, в подозрениях».
Он поставил бокал. «Я прошу тебя прекратить общение с ним».
В гостиной повисла гробовая тишина. Даже дождь за окном будто стих.
«Что?» – прошептала она.
«Ты слышала. Я не хочу, чтобы он был в твоей жизни».
Она смотрела на него с таким откровенным потрясением и презрением, что ему захотелось провалиться сквозь землю.
«Ты… Ты не имеешь права мне это приказывать», – выдавила она.
«Я имею право защищать то, что мне дорого! И себя, и тебя!» – крикнул он, теряя контроль.
«Защищать? От чего? От моего прошлого? От моих друзей? – ее голос срывался. – Ты ничем не лучше Артема! Ты просто более утонченный тиран! Он хочет разрушить мой дом бульдозерами, а ты – мою личность! Ты хочешь, чтобы я была твоей вещью! Изолированной, послушной, без прошлого и без друзей!»
«Это не так!» – но его протест прозвучал слабо.
«Это так! – она отступила к двери, ее рука дрожала, когда она поправляла мокрые волосы. – Знаешь, что самое смешное? Я почти поверила. Почти поверила, что под этой броней есть человек. Но его нет. Там только контроль и страх».
Она распахнула дверь. В дом ворвался влажный, холодный ветер.
«Я не позволю тебя в себе уничтожить, Виктор. Ни за какие винодельни и возрождения «души» в мире».
И она ушла. Снова. На этот раз хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в окнах.
Виктор остался один в тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра и стуком дождя. Он подошел к окну и увидел, как огни ее «Нивы» исчезают в промокшей темноте.
Он проиграл. Не Артему. Не Виктории. Он проиграл самому себе. Своим демонам. Своей ревности. И теперь он чувствовал, что та хрупкая нить, что начала тянуться между ним и Славой, порвана. И впервые за долгие годы он почувствовал себя по-настоящему, до костей, одиноким.
Глава 8
Три дня. Семьдесят два часа. Он не звонил, не писал, не пытался её увидеть. Впервые за всё время он дал ей пространство. И впервые за всё время он остался наедине с собой, и это общество было для него невыносимым.
Он видел её издалека. Она работала в винограднике с отцом, её рыжая голова мелькала среди зелени. Она грузила ящики в багажник своего «Нивы» и уезжала в город, вероятно, в ту самую галерею Максима. Каждый раз, когда он видел её, в груди вспыхивала та же ядовитая ревность, но теперь он заставлял её замолчать. Слова Славы ранили его глубже, чем ему казалось. «Ты хочешь, чтобы я была твоей вещью». Он перебирал в памяти их диалоги, её взгляды, её уколы, её смех. И понимал, что она права. Его любовь – если это была любовь – была собственнической, удушающей. Таким его сделала жизнь. Таким он и приехал сюда.
На четвертый день он не выдержал. Но он не поехал к ней с извинениями или требованиями. Он пошёл к Анатолию.
Старик был в погребе, переливал молодое вино из одной бочки в другую. Увидев Виктора, он не кивнул и не отвернулся. Он просто продолжил работу.
«Анатолий, – начал Виктор, остановившись в паре шагов. – Мне нужно поговорить. Не как бизнесмену с владельцем земли. Как мужчине с мужчиной».
Анатолий не глядя на него, протянул ему небольшой стеклянный ковш. «Держи».
Виктор взял. Анатолий налил в него вина из только что перелитой бочки. «Пробуй».
Виктор послушно отпил. Вино было молодым, кисловатым, но с долгим, бархатистым послевкусием.
«Нравится?» – спросил Анатолий.
«Слишком молодое. Но потенциал есть».
«Вот и люди такие, – хрипло сказал старик, наконец глядя на него. – Молодые. Зелёные. Кислые. Но с потенциалом. Славке всего двадцать три. Ей бы ошибаться, набивать шишки, влюбляться в кого попало. А не тащить на своих плечах разваливающееся хозяйство и ублажать сорокапятилетнего циника с манией величия».
Виктор опустил голову. Удар был точным и заслуженным.
«Я знаю, – тихо сказал он. – И я не оправдываюсь. Я здесь не для этого. Я хочу спросить… как мне её потерять навсегда?»
Анатолий налил себе вина, выпил залпом. «Ты уже на верном пути. Продолжай в том же духе. Ревнуй, приказывай, не доверяй. Она гордая. Как и я. Она не простит второго унижения».
«А как… как не потерять?» – голос Виктора сорвался, выдавая всю его неуверенность и страх.
Анатолий долго смотрел на него, и в его глазах, таких же зелёных, как у дочери, бушевала внутренняя борьба.
«Отпусти, – наконец выдохнул он. – Если она твоя – она вернётся. Если нет… значит, так тому и быть. Но ты должен дать ей свободу. И принять её всю. С её прошлым. С её друзьями. С её упрямством. Не пытайся переделать. Мы, Огневы, не глина в руках гончара. Мы – кремень. От нас либо искры летят, либо… ломаешься сам».