Он смотрел на нее. На эти веснушки на переносице, на упрямый изгиб губ, на огненные волосы, выбивающиеся из-под небрежного пучка. Его бесила ее наглость. Его раздражала ее неуместная поэтика. Но он не мог оторвать взгляд.
«Я предпочитаю, чтобы люди видели реальность, а не жили в иллюзиях», – сказал он тихо, почти шепотом.
«А реальность такова, – она не отступала, ее дыхание касалось его лица, – что вы приехали сюда не как спаситель. Вы приехали как могильщик. И я не позволю вам похоронить то, что любила моя семья».
Они замерли в сантиметрах друг от друга. Он мог бы сделать шаг и прижать ее к холодной бочке. Заставить замолчать этим поцелуем. Подавить ее. Или быть подавленным ею. Электричество, пробежавшее между ними, было почти осязаемым.
Первой отступила она. Сделала шаг назад, и завеса страсти в ее глазах сменилась привычной насмешкой.
«Ну что, дедуля, насытились впечатлениями? – спросила она, и голос ее вновь стал легким и язвительным. – На сегодня хватит. Отвезу вас обратно в вашу резиденцию. А то, гляжу, вы уже устали от нашей «брутальности».
Она вышла из погреба на свет, оставив его одного в прохладном полумраке, с вкусом ее вина на губах и с огнем ее вызова в крови. Виктор медленно выдохнул. Война только началась. Но он уже понимал, что это будет самая сложная и самая увлекательная битва в его жизни. И противник был великолепен.
Глава 3
Неделя пролетела в странном, прерывистом ритме. Их дни состояли из постоянных стычек, перепалок и молчаливого изучения друг друга. Виктор методично осматривал каждую постройку, каждый клочок земли, составляя в уме безрадостный отчет. Слава сопровождала его, как тень, ее колкие комментарии были фоном для его мрачных мыслей.
Он видел масштаб разрухи. Крыша главного дома протекала, оборудование на винодельне было музейным экспонатом, а виноградники болели. Но сквозь это запустение пробивалось что-то живое, упрямое – дух этого места, который, казалось, был сосредоточен в его рыжей поводыре.
Сегодня она привезла его на дальнее поле, к старой, полуразрушенной каменной давильне, вросшей в землю, как древний менгир.
«Здесь все начиналось, – сказала Слава, садясь на теплый камень. – Мой прадед вручную давил тут виноград. Говорят, вино получалось таким же суровым, как и он сам».
Виктор стоял рядом, глядя на открывающуюся с холма панораму. Долина, купающаяся в солнце, была по-своему прекрасна. Он достал сигару, разрезал гильротом, но не закурил, просто вертел ее в пальцах.
«Он был романтиком, ваш прадед, – заметил Виктор. – Строить все вручную. Неэффективно».
«А вы все меряете эффективностью? – она посмотрела на него, прищурившись от солнца. – Любовь тоже можно измерить? Или красоту?»
«Все можно измерить, Ярослава, – он наконец прикурил сигару, и дымок медленно поплыл в неподвижном воздухе. – Любовь – количеством потраченного времени и ресурсов. Красоту – стоимостью на аукционе. Просто не все хотят в этом признаваться».
«Какая печальная вселенная у вас в голове, – прошептала она, и в ее голосе не было насмешки, а было что-то вроде жалости. – Вы в ней не задыхаетесь?»
Его будто кольнуло током. Он резко повернулся к ней. «Моя вселенная построена на логике и реальности. Она надежна. В отличие от вашего мира, который вот-вот рухнет, потому что вы слишком много чувствуете и слишком мало считаете».
«Мой мир уже рухнул! – вспыхнула она, спрыгивая с камня. – И знаете почему? Потому что такие, как вы, считают только деньги! Вы не видите душу места! Вы видите только квадратные метры и потенциальную прибыль!»
«Душа не накормит твоего отца! Не оплатит ему лекарства!» – его голос зазвенел, он впервые повысил на нее тон, сбросив маску холодной вежливости.
Они снова стояли нос к носу, как два заряженных электричеством полюса. Глаза Славы блестели от ярости и непролитых слез.
«А вы думаете, он этого не знает? – выдохнула она. – Он знает! Но он предпочтет умереть здесь, среди своих развалин, чем продать их под очередной безликий курорт для таких же безликих, как вы, людей!»
«Безликих?» – он шагнул вперед, и его тень накрыла ее.
«Да! Безликих! – она не отступала, тыча пальцем в его грудь. – Вы все в своих идеальных костюмах, с вашими идеальными планами. Вы как роботы! Вы даже гневаться по-настоящему не можете! Только холодная злоба, расчет!»
И в этот момент в Викторе что-то сорвалось. Та самая холодная злоба, о которой она говорила, вскипела в нем лавой. Все его раздражение, вся накопленная за неделю ярость от ее уколов, ее дерзости, ее непоколебимой веры в свою правоту, вырвалось наружу.